Мне известна антипатия некоторых людей к нашей работе, хотя легко можно догадаться, что собственная их жизнь была бы менее спокойной, не будь рядом тех, к кому они относятся с таким предубеждением.
— Мне эта трагедия совершенно непонятна. Игорь был человеком широким, добрым, он не мог иметь врагов.
Я вытащил из стола южные фотографии.
— Что за люди ваши попутчики?
— Навряд ли они имеют отношение к убийству.
— Не загадывайте.
— Валентин Раздольский, — тронула она на фотографии «сына», — приятель Игоря с детства, по уши в него влюбленный. В рот глядел. Его отец, Аркадий Михайлович, вечно был занят своими болезнями. Знает Игоря со школьной скамьи. Уехал он раньше всех.
— Кто та брюнетка, что была несколько дней с вами?
— Эля Соболева из Ленконцерта. Приезжала к Вале на три дня. Все подсмеивалась над нашими отношениями — пророчила.
— Вы ничего не заметили странного, неестественного в поведении ваших друзей?
Она пожимает плечами.
— Может, люди подозрительные на юге попадались?
— Не помню. Одно точно: Игорь часто нервничал, раздражался, что не мог застать Резо в Гагре.
Я спросил про улыбающегося.
— В конце отпуска раза два видела. Ничего толком не знаю. Тоже старый приятель Игоря, лип к нему. Чем-то он отталкивал, хотя в известном обаянии ему не откажешь: если хотел, сердечнее его человека не найдешь — поневоле начинаешь ему верить.
— Пробовали вы искать Игнатьева?
— Из его знакомых я знаю только Валентина, да и то плохо. Несколько раз ему звонила, говорила с родителями и не могла понять, то ли нет дома, то ли его не зовут к телефону.
— Из сочинских вы никого после возвращения на видели?
— Нет.
Большего у нее, пожалуй, не узнать, и я ее отпускаю. И она уходит в своем коротком пальто, открывающем высокие, крепкие ноги. Рассказ Инги ясности не внес. Помимо попутчиков возник еще Резо, а неизвестный не стал яснее. Тот, кого он мне напоминает издалека, — из детства, из блокадной двести шестой школы.
В феврале 1942 года в наш дом у Нарвских ворот попали три снаряда. Через неделю мы переехали в квартиру на Фонтанке, ближе к работе матери. В те дни многие дома стояли пустыми, были эвакуированы или умерли целые этажи. В нашей погибла семья Толстахновых — отец, мать, дочь, — очень старая, еще из петербургских, семья. В шкафу среди книг я нашел тетрадь в твердом зеленом переплете, в котором каждый новый глава семейства вписывал все о своих домочадцах. Начата она больше ста лет назад; все мужчины были духовными лицами, только последний Толстахнов был бухгалтером с дореволюционных времен. Мать не работала, дочь перед войной училась в консерватории, по всей квартире были разбросаны программы концертов в филармонии, биографии композиторов, нотные тетради. Весной 1942 года город стал оживать, и вскоре после моего переезда я оказался во вновь открытой двести шестой школе, собравшей всех выживших ребят с огромной территории от Загородного проспекта до площади Островского и от Чернышева переулка до Невского. Тогда я познакомился с пареньком, удивительно похожим на смеющегося с фотографии: он был невысок, горбонос, худ, ходил в русских сапогах, водился с бедовыми ребятами. Я его чем-то обидел, теперь не вспомнить — чем. Были мы с ним одинакового роста и одинаково худые. Ответить на обиду словом он не смог, зато через два дня подвел ко мне в школьном дворе высокого парня, который, не говоря ни слова, нанес мне двойной удар — кулаком по лицу и ногой в пах. Тот удар я помню до, сих пор, хотя в жизни меня били и посильнее. В седьмом классе вместе со мной учился очень толстый парень — Степанов. Опять же не помню, по какой причине он избил меня так, что места живого не осталось. Совсем недавно на Невском я встретил Степанова, гулявшего со своей семьей; по солидности он похож на главного бухгалтера большого завода или начальника отдела какого-нибудь управления. Теперь он не казался таким толстым, — постепенно жизнь нас всех уравнивает. Обиды у меня к нему совсем не осталось, да и смешно было бы через столько лет. А вот того, кто похож на улыбающегося, до сих пор спокойно вспомнить не могу, хотя он сам и не бил, а только привел высокого. Потом много лет я о нем ничего не слышал и только года два-три назад встретил случайно у входа в ресторан «Садко». Невысокий, лысоватый, с брюшком, он кого-то терпеливо ждал, созерцая длинные носки своих забрызганных грязью ботинок. Он узнал меня и, уловив мой взгляд, напыщенно произнес: «Такова жизнь». Теперь он воскресал в моей памяти как живой, помню о нем все, кроме имени и фамилии…
Следующего по очереди — «папу», Аркадия Михайловича Разумовского, решил навестить прямо на работе. Когда я встречал его на юге, мне хотелось подойти и поздороваться, так он похож на главного врача нашей стоматологической поликлиники Михаила Абрамовича, и каждый раз в последний момент вспоминал, что тот отдыхает в Варне. «Папа» — высокий, гладкий, с прекрасней шевелюрой, отменно одет, с поставленной улыбкой золотого рта. Профессия стоматолога ему очень бы пошла: чистая, благородная и, говорят, доходная. Оказался «папа» всего лишь портным, то есть портным, возможно, первоклассным, просто в наш гордый век «не звучит» эта профессия. «Папа» вышел, как к заказчику, веселый, занятой, внимательный. Который раз вижу, как меняется лицо, казенной становится речь, как человек теряет свою индивидуальность, когда подобные встречи происходят внезапно. Многие люди начинают мучительно вспоминать свои несуществующие грехи, Эти метаморфозы — ценный материал для социологов, исследующих модную тему «Человек и закон».
«Папин» рассказ выглядел очень скромно. Игоря знает давно — приятель сына со школы. Решили в этом году вместе отдохнуть. На юге ничего особенного не запомнилось, все как всегда. «Папа» после положенных ванн вернулся домой. Друзья собирались поехать в Грузию к какому-то знакомому, зачем — «папа» не интересовался. Несколько дней назад прилетел Валентин, забежал на минуту домой, бросил вещи и убежал. Торопился, кажется, на встречу с Игорем и еще кем-то. Рассказывает «папа» очень медленно, взвешивая каждое слово. Он подтвердил, что Эля Соболева приезжала на юг на несколько дней к сыну. Девушка она умная, но циничная — он, «папа», таких