Сарто злится. Он же умел находить нужные слова, добиваться признаний. Оттого и прославились его репортажи.
— Да, конечно, — говорит он. — Мертвого не воскресить.
— Вы… Вы ошибаетесь, мосье…
Она выпрямилась перед ним.
— Все смотрят на меня, как будто я… Я ничего не сделала, мосье. Какой-то маньяк лишил себя жизни…
— Нехорошо, мадемуазель, сердиться на покойника.
— Да, вы правы, мосье.
Она вышла.
«Здорово увязла, — думает Сарто. — Или в самом деле ни при чем…» Он выпил залпом стакан воды. Растянулся на койке, закрыл глаза. Через пять минут вскочил. Потянуло на палубу.
Маршрут знакомый, как своя ладонь. Дверь в вестибюль, окна кают, почти все затянутые шторами, — многие наслаждаются послеобеденным оном. Окна судового бюро информации, увешанного картами, рекламой туристских, авиационных, пароходных фирм. Косое солнце озаряет помещение.
Сарто, как обычно, бросает улыбку путешественнику — забавному господину на плакате.
У него отвислый нос, круглый животик, тирольская шляпа с пером. Над ним стайками кружатся реактивные самолеты. У ног мчатся электропоезда, швартуются океанские лайнеры. Куда же податься? К Эйфелевой башне? К пирамидам? К бронзовым таитянкам, у которых вместо лифчиков гирлянды цветов? Физиономия путешественника выражает любопытство и растерянность. Обилие путей и транспортных средств подавляет его.
«Мы едем, едем, едем, — думает Сарто. — А к кому? Дорога самая трудная — между двумя человеческими существами».
Он вернулся в каюту. Сел к столу, достал из ящика блокнот, еще не начатый. Две-три фразы, сложившиеся в мозгу, показались необычными, просятся на бумагу. Ощущение, давно не испытанное!
Начало репортажа как будто есть. Сарто представил себе лицо шефа, толстяка Верже. Тема приведет его в восторг. Еще бы, советская полиция за работой!
* * *
От усталости Чаушев все чаще запинался, не находя нужное английское слово, сердился на себя, поневоле упрощал вопрос. А слов требовалось больше. И появилась нужда в словах незатверженных, за ненадобностью забытых, отодвинувшихся куда-то в самые глухие тупички памяти. Как иначе уточнить детали событий, характеры?
Дело чести Чаушева — обойтись без переводчика. И он терзал себя. И радовался, когда искомое слово в конце концов находилось.
Иногда помогал Пакконен.
Они составили список пассажиров и моряков — возможных свидетелей, и Пакконен, аккуратнейший Пакконен, зачеркивал фамилию по линейке, когда дверь за посетителем закрывалась. Люди из разных стран, разных профессий. Те, что из первого класса, чаще всего сдержанны, некоторые спешили отвязаться, уйти. Те, что снизу, как правило, разговорчивее, но знают меньше. То, что творится в первом классе, от них далеко…
Большеглазая неаполитанка прямо-таки разрывалась — так хотела, чтобы ее выслушали. Но английского она не знала, пришлось позвать итальянца.
— Несчастного застрелили, — уверяла она.
Выяснилось, что она пришла к такому выводу только сегодня. Она помнит — на судне в тот вечер раздался странный звук. Это мог быть только выстрел. Да, да, синьоры! Немец убил горемычного и труп выбросил в воду.
Однако, если отбросить фантазии, домыслы, остается немало существенного. Истина предстанет отчетливее. Теперь можно считать почти доказанным — Игрок первое время не был знаком с Гертнером. И, видимо, не замечал, что немец наблюдает за ним. И только после Антверпена, после вылазки Игрока и Дейрдры на берег, когда Гертнер что-то подслушал…
«Я не глухой», — сказал он Игроку во время партии в хоккей. Что еще сказал Гертнер?
Последняя в списке — Дейрдра. Пакконен вопросительно поглядел на подполковника. Может быть, сделать перерыв? Угадал капитан, передохнуть необходимо. Но минут десять, не больше, временем мы не богаты.
Резкая бледность, нервные движения… Она еще переложила пудры зачем-то. Как уродует человека страх!
Пакконен молчит, рассеянно листает журнал — он обещал Чаушеву не пугать девушку.
Впрочем, надо ли сейчас успокаивать? Вопросы, подготовленные в уме, рушатся.
— Мы ищем преступника, мисс Клоски, — говорит Чаушев и старательно составляет следующую фразу: — Убийца необязательно стреляет. Тот, кто довел другого человека до самоубийства, тоже убийца. Вы поняли, мисс Клоски?
— Да.
Нагнулась, смотрит в пол. Сутулится, стала словно меньше, будто силится войти в раковину. Спрятаться за ее броней. Спастись от невзгоды.
— У меня такое впечатление, мисс Клоски, вы извините меня… Паскуа нуждался в вашей помощи. Вы ему не поверили, вы… Словом, очень возможно, что как раз вы…
Опять ускользает слово, позарез необходимое, единственно подходящее.
Вот оно!
— Толкнули, мисс. Толкнули за борт, в сущности.
— Нет… Не я, нет…
Обман слуха или… Кажется, на миг приоткрылся подтекст ответа. Отрицает вину таким тоном, как будто знает: есть настоящий виновник. И он известен ей. Видит его сейчас, видит и боится назвать.
— Кто же, мисс?
Молчит. Что это — борьба с собой или упорная, враждебная оборона? Лица не видно. Вся сжалась в комок.
— Но кто-то должен быть, мисс. Будем рассуждать логично. Человек собирался сойти на берег, взять вас с собой, и вдруг… Кстати, на какие средства он стал бы жить в Швеции? Вспомните, мисс. Об этом должен был вам сказать.
— Он… Он рассчитывал получить деньги.
— В Стокгольме?
— Да.
— Большие деньги?
— Он так говорил… Да, будто бы много денег… Обещать ничего не стоит.
— За что деньги?
— Он не объяснял, сэр. Клянусь вам.
— Но теперь можно понять. Правда?
— Да, сэр.
— Итак, вместо этого… Мы предполагаем, мисс Клоски, — капитан и я тоже, — Паскуа встретил здесь, на судне, человека, который, который…
Очень длинная фраза.
— Который расстроил его планы, — закончил Чаушев и потянулся к платку, чтобы вытереть лоб. Жарко сегодня в каюте Пакконена!
Молчание.
— Он называл вам этого человека?
— Нет! Нет!
— Но, наверное, рассказал, что случилось. Не называя имени.
— Я… я не запоминала все…
— Мы вам подскажем, мисс. Встреча произошла после того, как «Тасмания» вышла из Антверпена.
Молчание.
— Да. Он очень расстроился. Он ругал кого-то. Везде у него враги, даже здесь… Кто-то следит за ним, насколько я могла понять…
— А больше не было таких встреч? После, перед самым концом.
— Да, сэр.
— С кем?
— Не знаю, не знаю, сэр. Ему пригрозили. Я… Я ничего не могу прибавить, сэр.
— Все же… В каких выражениях он вам сообщил?
— Такие выражения, сэр, что… Я не могу повторить, простите. Я убежала.
— Когда это было?
— В тот день. В последний… после обеда. Он кричал на меня. Все против него — так он решил.
— И вы больше его не видели?
— Нет.
— Кто же его враг? У нас имеются данные — он встречался с Гертнером.
Она не удивилась. Не новость для нее. Готовилась услышать. И ответила упрямо, жестко:
— Я не спрашивала. Меня не касается, сэр. Могла я предвидеть, что мне придется… Эти подозрения…
Она закрыла лицо руками.