Дейрдра в бельевой, считает наволочки. Сбилась, начала снова.
Что же делать, господи!
Грек говорит: никто тебе не верит. Считают, что ты заодно с Гертнером.
Будет хуже, если разберутся во всем без нее. Немец выдаст ее. Припрут его к стене — и выдаст.
Господи, господи!
Нет, не умеет она молиться, как прежде…
Она вдруг вспомнила пансион Святой Девы, распятие над кроватью, на серой, холодной стене, свои руки, красные от стужи. В послевоенном Лондоне топили плохо. «Вдумайтесь, дети, как страдал Иисус Христос», — твердила воспитательница. Дейрдра, сжав кулачки, силилась представить: вот ее подвели к кресту, вот вбивают гвозди в ноги, в кисти рук… Становилось немного теплее — правда, ненадолго.
Она тосковала по родной Майорке. Письма оттуда приносили больше тепла, чем евангельские страсти. Она не жаловалась родителям, писала, что Лондон ей нравится, что воскресный пудинг очень вкусный, что она опять навещала тетю Агату.
Дома, на Майорке, хранились портреты тети Агаты, ее письма, в которых она выражала свою волю принять у себя племянницу, как родную дочь, как наследницу. Дейрдра прочла это, как только научилась читать, а жизнь тети Агаты сплелась в ее сознании с притчами из священного писания. Тетя, разумеется, была благочестивой, много молилась, потому и повезло ей в замужестве, потому и достался ей джентльмен, разбогатевший в Индии, добрый, пожилой джентльмен, снизошедший до прислуги, к ужасу его родных и знакомых.
В детских мечтах Дейрдры тетя Агата витала как ангел-хранитель, обещающий счастье…
Давно это было. Теперь Дейрдра покорилась судьбе, уже не ждет от нее подарков. Зеркало уже не внушает иллюзий. Южная красота — если она и была вообще — уже отцветает. Правде надо смотреть в глаза!
Какое счастье, что она вовремя спохватилась!
Однажды, на стоянке, они провели вечер вместе. Только один вечер в припортовом кафе, где механическая радиола играла румбы и самбы, где было полно черных и мулатов и от топота дребезжали стекла. Дейрдра слушала отчаянное завывание обшарпанной пластинки, слушала Антонио, сулившего счастье в мирном уголке, невообразимо безмятежном, какого и нет на свете. Он поцеловал ее голое плечо, и она не отодвинулась. В мозгу вдруг забилась фраза, когда-то вычитанная: «Счастье коснулось ее своим крылом». Фраза из романа, купленного в захудалой лавчонке, по дешевке.
Коснулось и исчезло. Поманило глупую девчонку и унеслось. Так ей и надо!
Опьянение было коротким. В тесное, прокуренное помещение словно влился холодный, резкий свет. В нем отчетливо обрисовались курчавые головы, губы накрашенной девицы, ерзавшей на коленях у матроса, винтовая лестница справа от стойки, освещенная красноватым фонариком. Одна пара поднялась и направилась туда. Дейрдра улыбнулась. «Что же вы, господин Паскуа! — сказала она про себя. — Вам не хочется увести меня в номер наверху? У вас же есть деньги. Что же вы стесняетесь?»
Странно ведет себя этот пассажир первого класса, твердила она себе. Не по-мужски… Твердила, чтобы остудить себя окончательно, подавить минутную слабость.
Она встала, согнала улыбку.
— Я не могу больше, — произнесла она. — Дикий грохот, можно сойти с ума.
Ночью, в своей каюте, Дейрдра издевалась над собой. «Счастье коснулось ее своим крылом». В темноте маячила героиня романа, восторженная дочка аргентинского ранчеро, выросшая среди прерий. Ей-то дозволена роскошь быть наивной!
В другой книге, по-настоящему умной, Дейрдра прочла: «У человека бывает обычно один, только один большой шанс в жизни». Вот это святая правда!
Если бы не война…
Крыло, счастья! Где она? К Дейрдре прикасаются лишь обещания мужчин, желания мужчин. У Антонио нет даже простого желания. Она, во всяком случае, не чувствует. Это, наверно, потому, что он боится, ищет убежища. Сильной должна быть она. Она должна взять его за руку и повести. Куда? Ей представилась винтовая лестница, ведущая в номера для свиданий, тусклый красный фонарик. С этого бы и начал, подумала Дейрдра. Тогда все было бы проще. «Я не продаю себя, сэр», — ответила бы она.
Ее работа, ее место на «Тасмании» ей гораздо дороже, чем час любви, судорожной, потайной любви на замызганной постели…
Она и так нарушила правила. Если вылазка в кафе дойдет до ушей капитана…
Счастье коснулось… Будь он проклят, Антонио! Конечно, она подозревала, что Антонио что-то натворил, потом она услышала — он преступник, его ждут наручники, тюремная камера. В любой стране… Следовательно, она якшалась с преступником. Пусть не было постели в номере, сдаваемом почасно. Ей припишут и то, чего не было… Что ж, поделом ей. Еще один урок. Ее дело — убирать каюты в первом классе, менять белье, а она…
Потому-то она и проявила слабость, что Паскуа показался ей с первого дня человеком, который ошибся каютой, случайно попал в первый класс…
Гертнер видел ее там с Антонио, в кафе. В том-то и ужас. Можно подумать, шпионил. Конечно, шпионил, сомнений не может быть.
— О, мисс Клоски, это есть грязь, здесь и здесь, — он показал на пепельницу и на письменный прибор. — Я уверен, для вашего фаворита вы стараетесь лучше.
— Фаворит, сэр?
— Не притворяйтесь, мисс. В семнадцатой каюте. Вы имели веселое время, я помню. В Антверпене, мисс.
Такой был разговор на прошлой неделе. Дейрдра ничего не ответила. И никому не рассказала.
От Антонио она скрыла. Всегда лучше промолчать. Это безопаснее. К тому же Антонио обиделся на нее, — она ведь ясно дала понять, что с «Тасмании» ради него не уйдет. Какое будущее мог он обеспечить ей а Швеции?
Он упрашивал, умолял. Она спросила как-то, почему его тянет туда.
— Там всяких принимают, — сказал он.
Странный ответ. Всяких… О себе он почти не рассказывал. Был военным, служил в Южной Америке. Показал фотографию в журнале — вид той местности. Унылая сторона, болота, джунгли. Он почему-то радовался, ударил кулаком по журналу, крикнул:
— Так им и надо, проклятым!
В тот злополучный вечер он постучал к ней. Эту последнюю встречу Дейрдра скрыла от русского офицера. Антонио оставалось жить два или три часа. Дейрдра не догадывалась. Наружно он был спокойнее, чем обычно. Уже решился…
Он протянул Дейрдре конверт с адресом. Мануэле Форнари, Буэнос-Айрес.
— Моей сестре, — сказал он. — Возьмите, пожалуйста, и спрячьте. А если со мной что-нибудь случится, бросьте в почтовый ящик.
Она взяла. И не удивилась при этом. Он не раз уверял, что ему грозят опасности. Что у него есть враги.
— Хорошо, — сказала Дейрдра коротко, и он ушел. Она устала от него.
Да простит ему бог грех самоубийства!
Письмо ей не