В блиндажной школе занятия начались ещё в двадцатых числах августа, но праздник первого сентября они проводили вместе со всем городом. И это было правильно, дети должны были почувствовать себя частью чего-то большого, общего.
Я задержался после линейки, прошёлся по школе. Классы были светлые, хотя и тесноватые. Парты новые, поставленные нам с завода Ермана. Пахло деревом, мелом, краской. На стенах висели самодельные плакаты с буквами алфавита, картами, таблицей умножения.
В одном из классов уже шёл урок. Учительница, молодая женщина лет тридцати, писала на доске крупными буквами: «МИР». Первоклашки старательно выводили эти буквы в своих новеньких тетрадях. Некоторые высовывали от усердия кончики языков.
Я постоял у двери, не входя, чтобы не мешать. Потом тихо вышел и направился к машине.
Праздник в Спартановке был не менее трогательным, хотя и несколько иным по духу. Туда я приехал почти к его завершению, задержался в Блиндажном дольше, чем планировал.
Школа в Спартановке была новенькая, только что отстроенная, но в ней ещё было много недоделок. Строители наверняка проработают здесь ещё месяц, а то и больше, надо было доделывать крыльцо, красить рамы, устанавливать дополнительные печи. Но учебному процессу это не мешало. Главное было сделано: школа стояла, в ней были классы, парты, доска, и дети могли учиться.
Василий, увидев меня, просто засиял. Сиял он, как хорошо начищенный самовар и это было вполне заслуженно. Все и вся знали, что новая, пока единственная школа на этой полностью уничтоженной окраине Сталинграда, целиком и полностью его заслуга. Василий сделал тут всё от него зависящее, ругался упрашивал, требовал, добивался. И добился.
— Георгий Васильевич! — Он бросился ко мне, крепко пожал руку. — Ну как вам школа? Красавица, правда?
— Красавица, Василий, — согласился я искренне. — Ты молодец. Настоящий молодец.
— Да что я, — он смущённо махнул рукой, но было видно, что похвала ему приятна. — Люди старались. Все старались.
В школе тоже был перегруз, тоже планировались три смены. Чуть ли не до последнего дня были сомнения по поводу старших классов, набрать детей оказалось труднее, чем ожидалось. Многие подростки уже работали, помогали семьям, и уговорить их вернуться за парты было непросто. Но в итоге и в Блиндажном, и в Спартановке старшеклассники появились. Четыре небольших класса, самый большой девятый в Блиндажном, двенадцать человек.
Я обошёл школу вместе с Василием, заглянул в несколько классов. Дети сидели за партами, внимательно слушали учителей. В одном классе шла математика, в другом чтение. Учительницы говорили спокойно, негромко, и дети слушали, затаив дыхание.
— Василий, — сказал я, когда мы вышли на крыльцо, — ты большое дело сделал. Спасибо тебе.
Он кивнул, не говоря ни слова. Но я видел, как блеснули у него на глазах слёзы.
Вечером того же дня я сидел в своём кабинете в горкоме и просматривал сводки по институтам. Картина вырисовывалась пёстрая, но в целом обнадёживающая.
Если бы в политехе были старшие курсы, можно было бы говорить о полноценном восстановлении высшего технического образования в нашем городе. Но пока у нас был полноценным только первый курс: пятьдесят очников и семьдесят пять вечерников. По факультетам их ещё не распределили, это предстояло сделать позже. Второй курс ровно пятьдесят студентов, здесь пополам очники и вечерники. Третий курс тоже уже существовал, двенадцать человек с какой-то совершенно непонятной формой обучения: очно-вечерне-заочной. Я сам входил в их число.
В мединституте занятия студентов первого курса начались в каких-то неимоверных условиях. У них не было практически ничего, ни лекционных аудиторий, ни лабораторных классов. Практические занятия по анатомии проходили в сталинградских моргах, необходимый минимум лекций читался поздно вечером в лекционной аудитории политеха и в актовых залах двух школ: блиндажной и одной из кировских. Студенты мотались по всему городу, таскали с собой конспекты и учебники. Преподаватели тоже разрывались на части. Но учеба началась. И это было главное.
Немного проще обстояло дело в пединституте. Там не гнались за показателями и решили двигаться вперёд маленькими шагами. В этом году набрали только сорок человек первого курса, зато обеспечили их всем необходимым, создали более-менее нормальные условия для занятий.
А вот в сельхозинституте всё было просто шикарно. Там вообще начали с малого: десять человек полеводов и десять животноводов. Мечта открыть в этом году факультеты общей биологии и ветеринарии так и осталась мечтой, но то, что было сделано, уже радовало. Двадцать студентов — это немного, но это начало. Прочное, основательное начало.
Я откинулся на спинку стула, потёр уставшие глаза. За окном темнело, фонари ещё не зажгли — электричество в городе еще подавалось с перебоями. Но сквозь окно доносились голоса, смех, чьи-то шаги под окнами. Город жил. Город восстанавливался. И дети наши учились.
Я подумал о Маше, о Вере Александровне, лежащей с забинтованной ногой и больной головой. Подумал о том, что через две-три недели мы наконец поженимся, и у нас будет своя отдельная комната в Машином доме в Бекетовке. Подумал об Андрее, который должен был вот-вот вернуться с дипломом и партбилетом. Подумал о Василии, который сиял, как начищенный самовар, стоя у порога своей новенькой школы.
И подумал о том, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. И это — главное.
Из Москвы позвонили, чтобы мы были готовы встретить первую партию американцев, инженеров и рабочих, которых для нашего строительства нанял Генри Эванс. И из Баку уже позвонили, предупредили, что они выехали к нам.
Поэтому я следующим же утром поехал на опытную станцию. Дела там шли неплохо, но предстояло принять несколько важных перспективных решений.
Антонов закончил докладывать и замолчал, глядя на меня с той особенной смесью надежды и осторожности, какую я уже хорошо умел распознавать в своих подчиненных, когда человек хочет переложить на тебя ответственность, но при этом достаточно честен, чтобы не прятаться за обтекаемыми формулировками.
— Георгий Васильевич, — сказал он наконец, — я понимаю, что ситуация сложная. Но решать всё равно вам. У меня просто не хватает… ну, понимаете.
Я понимал. Агроному со стажем не хватало не знаний, их у него было в избытке, а той особой административной смелости, которая в нашей системе иногда важнее любой компетентности. Антонов мог рассчитать севооборот на десять лет вперёд, но подписать бумагу, которая оставит половину опытной станции под паром, означало подставить голову под очередной