Я быстро залез обратно в кузов, сунул «хай-джек» под мертвую плоть и освободил пикап из капкана. Вот рапторы… даже дохлые столько хлопот доставляют.
Сел за руль. Шнурок посмотрел на меня с пассажирского сиденья, потом перевёл взгляд на приборную панель и вытаращил глаза, разглядывая мигающие лампочки с детским любопытством, которое было бы смешным, если бы у меня было время смеяться.
— Сиди и не трогай ничего, — сказал я ему.
Он наклонил голову набок, будто обдумывая мою просьбу.
Включил первую. Плавно отпустил сцепление. Пикап тронулся, натужно, рывками, колёса цеплялись за грунт и проскальзывали.
Трос натянулся. Я видел в зеркало, как оранжевый нейлон вытягивается в струну между деревом и шеей раптора. Туша поползла назад, заскрежетав когтями по металлу. Звук прошёл по нервам, как ногтём по стеклу.
Газ. Ещё газ. Колёса зарылись, нашли твёрдый грунт, вцепились.
Рывок. Короткий, жёсткий, от которого моя голова мотнулась назад. Шнурок слетел с сиденья и шлёпнулся на коврик, возмущённо пискнув.
Машина подпрыгнула, освободившись от веса. Подвеска лязгнула, кузов качнулся вверх, и я почувствовал, как пикап стал легче, послушнее. В зеркале заднего вида я увидел, как туша раптора лежит на земле посреди просеки, наполовину на следах от шин, наполовину в кустах, а трос провисает между ней и деревом.
Готово. Боливар свободен.
Затормозил.
— Ева, ставь точку на карте. Назови «Склад». Время зафиксируй. Нам нужно знать, где мы оставили столько добра.
— Зафиксировала, — ответила она. — Но, Кучер, при температуре плюс тридцать мягкие ткани сгниют за сутки. Максимум двое.
— Мясо сгниёт, зубы и когти останутся, — сказал я. — Это деньги. А деньги мне нужны. Будет время, наведаемся.
— Я бы ещё добавила шкуру, — Ева помедлила. — Шкура ютараптора в хорошем состоянии стоит от пяти до двенадцати тысяч кредитов, в зависимости от качества и площади. Правда, снять её с туши нужно в ближайшие часов шесть, потом начнётся ферментация и материал потеряет товарный вид.
— Шесть часов, — я посмотрел на закатное солнце, которое уже касалось верхушек деревьев. — Точно не успеем.
Вылез из кабины. Подошёл к дереву, отвязал буксировочный трос. Одной рукой смотать шестиметровый нейлоновый трос оказалось ещё одним из тех занятий, которые заставляют по-новому оценить наличие двух рук у здорового человека.
Я наматывал его на согнутый локоть левой руки, зажимая конец зубами, и получалась кривая, рыхлая бухта, которая больше напоминала гнездо пьяного аиста. Забросил её в кузов и вернулся к раптору. Снял лебедку теперь с него.
Кинул туда же в кузов и подошел к капоту.
Расширительный бачок был полупустой. За время стрельбы и возни с тушей вода наполовину ушла через дырявый радиатор и частично испарилась с горячего блока. Под машиной натекла внушительная лужа, в которой отражалось закатное небо.
Я взял канистру из кабины. Осторожно отвернул крышку бачка, придерживая её через тряпку, потому что металл был раскалён. Из горловины ударил столб горячего пара, я отдёрнул руку и подождал, пока давление выровняется. Потом начал лить воду.
Она зашипела, попав на горячий металл, и облако пара окутало моторный отсек. Запах ржавчины, нагретого антифриза и кипящей воды смешался в тяжёлый удушливый коктейль. Я заливал медленно, тонкой струйкой, чтобы не создавать термический шок.
Лишь бы блок не треснул. Хотя нет, это чугунина, китайская, грубая, должна выдержать. Китайцы, при всех их грехах, умели делать вещи, которые переживают любое обращение.
Бачок наполнился до метки. Вода тут же начала уходить, капая из-под радиатора. Часы тикали. Каждая минута стоянки стоила мне пол-литра. Утрирую, но все же.
Я попытался захлопнуть капот. Опустил его, надавил, замок щёлкнул и тут же отскочил обратно. Механизм деформировался при ударе, язычок не цеплялся за скобу. Капот подпрыгнул и замер в полуоткрытом положении, покачиваясь на сломанном упоре.
Теперь ты решил не закрываться. Ну отлично.
Если ехать так, на первой же кочке он откинется вверх, закроет обзор и, вполне вероятно, разобьёт лобовое стекло. Приятная перспектива.
Кусок проволоки. Опять проволоки. Я уже начинал подозревать, что на Терра-Прайм проволока была самым ценным лутом. Ценнее мне еще ничего не попадалось. От желез рапторов толку никакого. Только воняют в рюкзаке.
Достал остатки мотка из кармана разгрузки. Проволоки оставалось метра полтора, может, два. Я продел один конец через щель в решётке радиатора, вывел наверх, перекинул через край капота и затянул за выступ на передней кромке. Скрутил концы пальцами левой руки, обмотал для надёжности, загнул острые кончики, чтобы не торчали.
Капот сидел. Не идеально, с щелью в два пальца, из которой поднимался горячий воздух, но сидел. На ходу не откроется. По крайней мере, не должен.
Я выпрямился и посмотрел на свою работу.
Пикап со смятым передком, привязанным проволокой капотом, забрызганным кровью кузовом и пулемётом на вертлюге выглядел как экспонат из музея постапокалиптического искусства. В кабине на пассажирском сиденье, между канистрами с водой, сидел пятнадцатикилограммовый троодон и смотрел на меня через потрескавшееся лобовое стекло.
— Ева, — сказал я. — Сколько до «Востока-4»?
— Девять и три десятых километра. Стрелка температуры на приборке мигает. У тебя мало времени, Кучер.
— У меня его вообще нет, — я закинул все свои вещи и сел в кабину. Повернул ключ.
Шнурок сидеть спокойно не умел. Имя ему очень подходило в этом плане.
Пока я заводил двигатель, он успел соскользнуть с сиденья, забраться обратно, обнюхать канистры, попробовать на зуб ручку переключения передач и вцепиться когтями в дерматин пассажирского сиденья, оставив на нём четыре параллельные борозды.
После чего потянулся к моему рюкзаку с железами раптора.
— Не грызи казённое имущество, — сказал я, отдёргивая его морду от лямок, которые он начал сосредоточенно обгрызать. — Нам ещё это барахло сдавать.
Шнурок посмотрел на меня, наклонив голову набок. Мигнул третьим веком, полупрозрачной плёнкой, которая прошла по глазу слева направо и обратно, придав и без того инопланетной морде совсем уж потустороннее выражение. Потом снова вцепился в ручку.
Длинный, тощий, вертлявый. Шнурок и есть Шнурок.
Я тронулся с места. Левая рука на руле, пальцы перехватывают обод при каждом повороте, потому что с одной рукой рулить можно, но неудобно. На прямых участках ещё терпимо, а вот на поворотах приходилось перехватывать и доворачивать, перехватывать и доворачивать, и каждый такой манёвр стоил драгоценных секунд.
Правая рука, примотанная к туловищу, молчала. Мёртвая, бесчувственная. Но на краю сознания, где-то в области правого плеча, пульсировало странное ощущение, которое не было ни болью, ни покалыванием, а чем-то средним.
Фантомное эхо конечности, которая физически