Вчера жарко натопленная, сегодня к утру комната выстыла. Так что умываться и одеваться пришлось бодро. Ничего, говорят, ледяная вода улучшает цвет лица, и вообще в таком холодильнике я куда лучше сохранюсь.
Надо придумать какую-нибудь грелку. Или порасспрашивать тетушку, потому что в этом мире уже наверняка что-нибудь придумали — где-то на краю памяти копошилась информация о жаровнях.
И все же, влезая в валенки, я чувствовала себя совершенно здоровой и даже выспавшейся как следует. Немного ныли мышцы — вчера под вечер я устроила себе неплохую гимнастику — но это только лишний раз напоминало: я жива. Я могу дышать, говорить, двигаться. Я жива, все остальное неважно. А еще я была голодна — и это было лучшим из ощущений, доступных мне за последнее время.
Жаль только, еду нельзя просто достать из холодильника.
Я выгребла золу и остывшие угли из печи, раздула то, что еще можно было раздуть, и растопила ее. Наколола топором лучины, пораспихала их во все светцы и начала не наскоком, как вчера, а методично и по порядку обследовать все ящики, лари и сундуки.
Ни мяса, ни рыбы — надо будет спросить у тетки, возможно, они на леднике. Множество круп, да не по полкило-килограмму, а в мешках чуть ли не с ведро размером. Правда, среди этого множества не обнаружилось ни риса, ни манки — зато обнаружился овес, да не геркулес, а нормальное овсяное зерно, в котором есть что пожевать и после которого долго будешь сытым. Я пристроила горшок с будущей кашей на конфорку печи — пусть греется, пока прогорают дрова — и продолжила осмотр. Корзина яиц. Мука — по здоровому, килограммов на тридцать, мешку ржаной и гречневой. Довольно прилично толокна и небольшой мешок белой, пшеничной муки. Соль — хорошо, ее не придется экономить. Здоровенные крынки с моченьями и соленьями. Судя по всему, где-то в подполе или погребе стоят бочки с этим же добром, а значит, найдется чем разнообразить стол. Сливочное масло в соленой воде. Большая глиняная бутыль конопляного и маленькая, будто флакон духов, подсолнечного. Нерафинированного, с тем густым ароматом, который скрасит и салат, и квашеную капусту. Были на кухне и сушеные грибы, и сушеные же ягоды, овощи — уже явно полежавшие, но еще не дряблые, как перед весной. Картошка — после репы в щах я ожидала, что в этом мире еще нет картошки, но вот она, родимая, живем! И даже кусок соленого сала нашелся.
А в нише под подоконником с просветом на улицу — местном аналоге холодильника — обнаружилась вчерашняя теткина стряпня. Поверх вчерашних щей застыл слой жира в палец. Пирог с мокрым дном.
От таких харчей постоялец точно сбежит.
Ничего.
Я огляделась, засучивая рукава. Сейчас домою котел, натаскаю воды в уже чистые бочки. Подкину дров в печь постояльцу — хорошо, что топка выходила в коридор, чтобы не беспокоить господ в комнатах. И можно будет готовить. Что-то простое и сытное для нас с теткой. И для постояльца. Что-то такое, что нам по карману — кормить его икрой и крабами мы не потянем — но и достаточно приличное, чтобы он не сбежал.
Надо спросить у тетки, сколько он платит. Цену дров и еды. И посчитать, стоит ли овчинка выделки. Но это потом. Пока завтрак.
Внутри начал разгораться профессиональный азарт. Моя территория. Моя кухня. И никто не помешает мне развернуться.
Постоялец, легок на помине, явился, когда я чистила картошку для пресных пирожков, которые собиралась подать днем к щам. Если я не найду мяса, щи будут постные и пирожки окажутся в самый раз, а если найду — сварю здоровый котел бульона на несколько дней, чтобы хватило и на рассольник, и на борщ, и на гороховый суп.
Овсянка уже томилась в печи, а по кухне плыл тонкий фруктовый аромат: я залила кипятком сухофрукты, чтобы сдобрить ими овсянку. Получившийся взвар вполне сойдет за чай для меня.
Постоялец разглядывал мою кухню с таким видом, будто обнаружил вместо нее общественный туалет. Я даже огляделась — не осталось ли где грязи. Нет, все в порядке. Перед тем, как начать готовить, я протерла и столы, и пол и смахнула пыль с рядов ступок и кастрюль. Тазы, конечно, надо будет почистить, и ведро с картофельными очистками кухню не украшает — но, в конце концов, идет рабочий процесс. Дочищу и все уберу.
Справедливости ради, сам постоялец в шелковом халате поверх белоснежной рубашки и шелкового же с вышивкой жилета выглядел здесь так же чужеродно, как я в своем вчерашнем ватном халате — на званом ужине у английской королевы.
— Я вчера говорил госпоже Григорьевой, однако она, видимо, забыла. Впредь я ожидаю, что к этому времени самовар будет стоять у двери моей комнаты. Нагретый самовар, — уточнил он таким тоном, будто я была не способна сама до этого додуматься. — И я жду завтрак.
«К этому времени» — это ко скольки, интересно? Я не помнила часов ни в моей, ни в теткиной комнате.
А госпожа Григорьева — теперь я знаю фамилию тетки — спит, умотавшись, потому что вчера таскала по лестнице воду, чтобы некоторые с задранным носом получили свою горячую воду перед сном.
— Будьте добры, сообщите мне, к какому именно часу вы хотите иметь горячий завтрак, —попросила я. — Я запомню.
Он извлек из жилетного кармана часы, щелкнул крышкой.
— Сейчас половина седьмого. Запомните, будьте любезны.
Почему-то мне остро захотелось выплеснуть воду из-под картошки на его шелковый халат. Но вместо этого пришлось лишь сдержанно сообщить:
— Самовар готов. Погодите минуту.
Я подхватила пару полотенец, чтобы не обжечься, но постоялец выдернул их у меня из рук. Двинул плечом, оттеснив, и, подхватив самовар, понес его так, будто эта исходящая жаром дура вообще ничего не весила.
И вот вроде помог — в медный самовар влезало ведро воды, и тащить его, да еще и горячий, мне было бы тяжело. Но сделал он это так, что я снова почувствовала себя униженной. Не как женщине помог, а как у нерасторопного слуги отобрал нужное, чтобы не путался под ногами.
Я фыркнула, мотнула головой, отгоняя наваждение. Просто я привыкла все делать сама, а он, видимо, привык ни с кем не считаться. Я ему не нравлюсь, он мне тоже, но, поскольку детей нам вместе не делать…
При этой мысли я опомнилась. Трижды плюнула через плечо и постучала по деревянной ложке.