Я пропустила оскорбление мимо ушей, слишком потрясенная. Я. Не умею. Читать.
— Да тот же договор с постояльцем! Как его подписывать…
…не читая, хотела сказать я, но договорить мне не дали.
— Чего там подписывать, крестик поставила, всем все понятно.
— А прочитать⁈
— Так на словах все оговорили. Слово купеческое верное, а дворянина тем более. Вздумалось ему бумагу марать — его дело, я за тебя отметилась.
Я застонала.
— А если в том договоре написано, что ты каждое утро должна петь на балконе «Боже, царя храни!» в неглиже?
— Чего? Нахваталась словечек барских!
— Ничего, — буркнула я.
Ничего.
Апокалипсис — ничего по сравнению с этим моим открытием.
На голову мне упал снежок. Я вздрогнула, отряхиваясь. Среди веток мелькнул серый пушистый хвост.
Ну вот, еще и белки мерещатся.
Но этот снежок отрезвил меня.
Апокалипсис — это когда все предопределено и ничего не изменишь. Я всего лишь неграмотна. Точнее, не знаю местную грамоту. Я попыталась вспомнить русский алфавит, и буквы послушно появились перед мысленным взором. Хорошо. По первости необходимые записи можно вести и на родном языке, лишь бы их никто не увидел. Потом научусь. Найму учителя. Куплю букварь.
В самом худшем случае придется перерисовывать вывески и сравнивать, выискивая повторяющиеся буквы. Анализировать. Долго. Малоэффективно. Но реально.
А потому нечего паниковать.
Я встряхнулась. В сознание пробилось:
— Шевели ногами, кулема, пока доплетешься, раскупят все!
Пришлось шевелить.
Рынок был слышен издалека. Чем ближе мы подходили, тем ярче становилась какофония. Гул голосов, визг свиней и лошадиное ржание, крики торговцев, скрежет точильного колеса. И люди. Множество людей, куда больше, чем я привыкла видеть на городском рынке.
Тетка дернула меня за руку и решительно ввинтилась в людской поток. Пришлось вцепиться ей в локоть, чтобы не отстать.
Вслед за звуками пришли запахи. Я могла бы сказать, что продают в этом ряду, не открывая глаз. Вот аппетитный хлебный дух. Вот острый металлический запах свежей убоины. Вот чуть кисловатый аромат творога. Резкая вонь птичьего помета: птица продавалась живой.
Мой привыкший к чистоте разум взбунтовался. Я поморщилась.
— Нос не вороти, барыня нашлась, — проворчала тетка, увлекая меня мимо рядов с сеном и овсом.
А это что? Носа коснулся густой сладко-землистый запах свекловичной патоки. Нет, я, конечно, знала, что ее добавляют в корм скоту зимой, но…
— Ежели коровка есть, бери, не пожалеешь, — заметил мой интерес мужик-торговец. За его спиной аккуратной пирамидой стояли бочонки. — Пару фунтов в ясли плеснешь — и солому есть станет. Хотя… — Он оглядел мой полушубок. — Твои работники, поди, скотину как следует кормят. Все равно возьми. Доиться будет как летом.
— Что за варево такое? — буркнула тетка.
Все это время она безуспешно пыталась сдвинуть меня с места.
— Да князь наш придумал, как из свеклы сахар делать. А это, вишь, патока. Людям не больно по нраву, а скотине в самый раз.
Я помедлила — взять, что ли, курам, чтобы неслись лучше — но тетка все же сдернула меня с места и ворча поволокла к рыбному ряду.
Ладно, в другой раз. Сейчас все равно деньги не у меня.
У рыбного ряда тетка с места в карьер начала торговаться. Я потянулась было приглядеться к рыбе получше, но Анисья отпихнула меня.
— Не мешай, без сопливых разберусь.
Без сопливых так без сопливых. Тем более что мне опять стало не по себе. Слишком много людей, слишком много нового, голова гудела, и я чувствовала себя оглушенной. Новая жизнь, новые лица, новые правила. Не стоит пока вмешиваться. Буду приглядываться, запоминать, впитывать. Наконец связка карасей, нанизанных на продетый через жабры прутик, перекочевала в корзину, и тетка поволокла меня дальше.
У каждого прилавка она торговалась долго и яростно, будто каждая змейка — так называлась здесь местная монета — была последней. Неужели наши дела настолько плохи?
Когда вернемся, надо насесть на тетку и выяснить, сколько у нас денег. А пока я старалась запоминать цены. Полтина за связку карасей. Двадцать змеек живая курица. Я успела ужаснуться мысли, что нужно будет превратить ее в неживую, но бойкая торговка управилась сама — я едва успела отвернуться. Похоже, в этом мире мне придется привыкать к вещам, о которых я когда-то не задумывалась. Или переходить на вегетарианство. Змейка за фунт печенки. Змейка за яйцо.
Запоминалось плохо: от гама и толчеи голова шла кругом, корзинки все сильнее оттягивали руки. Тетка, похоже, решила, что я совершенно здорова, и перестала стесняться, нагружая меня. Может, я и правда была здорова — вспомнить только, сколько успела переделать за вечер и утро, явно не обошлось без какой-то магии. Но и здоровая я была непривычна к тасканию тяжестей.
Значит, привыкну. Быть хрупкой мимозой я просто не могу себе позволить. Кто-то толкнул меня со всей силы, я едва удержала равновесие.
— Держи, держи вора! — донеслось сзади. Я повернулась в сторону, куда побежал толкнувший меня, но того и след простыл. Я даже не разглядела, кто это был.
— Ищи ветра в поле, — фыркнула тетка. — А мужик — дурак. Все знают, что деревенщины деньги в шапке держат. Теперь и без денег, и без шапки по морозу.
Я хотела ответить, что виноват всегда преступник, а не пострадавший, но тетка уже переключила внимание на щуплого мужичонку, который с невероятной скоростью крутил на дощечке три карты.
— Красную даму ищи! Угадай — полтина твоя! Подходи, не робей!
— Пойдем, — сказала я тетке. — Жулье — оно и есть жулье.
Очень хотелось дернуть ее за рукав, но обе руки были заняты.
— Погоди.
Какой-то парень в овчинном тулупе, азартно блестя глазами, ткнул пальцем в одну из карт. Мужичонка с ухмылкой перевернул, показав червонную даму.
— Угадал, глазастый!
— А ты говоришь, жулье! — сказала тетка.
Вытянув шею, она следила, как монета переходит от мужичонки к парню.
— Пошли. В твоем-то возрасте пора знать, что дармовой сыр только в мышеловке.
Развод старый как мир — либо выигрывает подсадной, либо простофиле дают выиграть немного, провоцируя на крупную ставку. Давненько я такого не видела.
— Или я одна домой пойду.
— Ключи-то у меня.
Все же она двинулась за мной, ворча:
— Вумная больно, ну чисто вутка. Что с мужем не жилось, раз такая вумная.
Я закатила глаза и напомнила себе,