— Я умру! — прохрипела я, пока грязная вода стекала по подбородку. — Зачем тогда вода?
Боль волнами прокатывалась по телу. Смерть была бы желанным выходом — что угодно, лишь бы не этот кошмар. Я не чувствовала ничего, кроме боли, одежда пропиталась грязью. Смерть была бы облегчением.
Он приподнял мой подбородок, чтобы заглянуть в глаза. Наверное, хотел увидеть, как жизнь покидает меня. Ещё одно извращенное удовольствие. Вблизи его глаза были пугающими, холодными и тёмными, как его проклятая душа.
— Ты не умрешь. Это было бы слишком просто. — Он повернулся, будто собираясь уйти, но остановился и обернулся. — Почему ты пришла сюда?
Снова этот вопрос.
— Пошел ты! — выплюнула я, хотя промахнулась, шея была слабее, чем у новорожденного жирафа.
— Похоже, тебе нравится боль. Иначе зачем ты напрашиваешься?
На этот раз он ушел.
Я была в отключке — то ли спала, то ли потеряла сознание, — когда он наконец снял меня, развязав запястья и позволив рухнуть на землю. Я была слишком измучена, слишком зла, чтобы жаловаться.
— Пей, — сказал он, поднося миску к губам. Часть меня хотела швырнуть миску ему в лицо, но он сломал меня. Я была слишком уставшей и жаждущей, чтобы сопротивляться, и даже наклониться к воде стоило геркулесовых усилий. Я застонала от боли, глотая тепловатую воду. Запястья горели так, что я не замечала, как болит шея, а она болела, чёрт возьми.
Он снова принес ягоды, но у меня не было ни сил, ни желания их есть. Я закрыла глаза и погрузилась в блаженное забытье, подальше от боли.
На следующее утро запястья, если это возможно, болели ещё сильнее. Я взглянула на них: кожа вокруг оков была покрыта синяками, местами содрана, кровь запеклась в чёрные полосы. Оглядевшись, я поняла, что мерзавец снова за работой в чьих-то снах. Двери вот-вот должны были сдвинуться. И тут я заметила, что руки не связаны. Я больше не была привязана ни к дереву, ни к чему-либо ещё.
Почему, чёрт возьми, он это сделал? Неужели этот псих собирался меня отпустить?
Но нет, он не собирался. Я попыталась встать. Ноги дрожали, не держа вес, лес закружился в калейдоскопе тьмы. Я рухнула, извергнув желчь на землю рядом. Это было хуже, чем ночь, когда я напилась на вечеринке у Кирилла и блевала в куст жимолости. Тогда хоть было весело перед похмельем. А это даже не от пьянства. Я ослабла от голода, от подвешивания, от сбитого биоритма из-за вечной тьмы. Я уже не знала, какой день или время.
Мерзавец оказался рядом в считанные секунды. Я одарила его холодным взглядом, пока он усаживал меня и клал на колени новую порцию ягод. Такие же, как раньше. Маленькие, тёмные. Он наблюдал, как я ем, и я была уверена, что видела удовлетворение в его глазах, когда боль от каждого движения отражалась на моем лице. Я знала, что просить помощи бесполезно. Он слишком наслаждался, чтобы помогать, так что я взвешивала боль в запястьях против боли в пустом желудке. Оба варианта были ужасны, но не есть — верная смерть, так что я стиснула зубы и съела столько, сколько смогла, пока не стало невыносимо. Когда он увидел, что я больше не могу, он снова привязал меня к дереву и вернулся к работе. Подвешивание не стало концом моей жизни, как я думала, а лишь эпизодом мучений в его симфонии пыток.
И так тянулись дни за днями. Я сбилась со счета.
Когда он не был в снах, он оставался поблизости, не выпуская меня из виду. Он не спал, не отдыхал, не ел, не пил — по крайней мере, не при мне. Он работал без остановки, как машина. Если я пыталась заговорить, он вставал и уходил или полностью игнорировал. Мне было почти все равно. Какой смысл? Единственным утешением было то, что он больше не пытался меня убить, но это слабое утешение. Сначала я думала, что умру от инфекции в ранах, но когда они начали заживать, превращаясь из черно-синих в бледно-коричневые, я поняла, что его план — уморить меня скукой. В начале, когда он приставлял нож к горлу, это было хотя бы захватывающе. Не тот азарт, что мне нравился, но лучше, чем бесконечные дни одиночества и тишины.
Я проводила дни и ночи, строя план. Он следил за мной, как ястреб, когда руки были свободны, но однажды, когда он вел меня к ручью, я сумела вытащить телефон и проверить его, пока он отвлекся. Батарея еще держалась. Я выключила его, чтобы сохранить заряд, и сунула обратно в карман.
Это был лишь вопрос времени, когда я ускользну. Он не мог следить за мной вечно.
План был прост: дождаться, пока он отвлечется, и бежать в лес. Это странное место, полное тьмы, с множеством укрытий. Спрятавшись, я собиралась позвонить. Не Косте — он решил бы, что я шучу, или запаниковал бы. При всей его замечательности, он не справлялся с кризисами. Оставалась сестра Лиля, которая меня ненавидела. Теперь я жалела, что не завела больше друзей, но это уже неважно. Сестра — единственная, кто сохранит хладнокровие и знает, что делать. Поверит ли она мне — другой вопрос.
Я заметила, что ворон пару раз летел с нами на ежедневные походы к ручью. Может, хотел размять крылья, а может, тоже был извращенцем. Кто знает. Если я сделаю что-то с птицей, это может отвлечь мерзавца достаточно, чтобы я сбежала.
Дни тянулись, каждый казался вечностью. Мои биоритмы сбились из-за вечной ночи, и я не могла даже предположить, сколько я была пленницей этого типа, но, наверное, неделю, а то