– Их-ма! Прошло ее времечко, теперь лучше с нами дружбу водить. Заходь, говорю тебе! – Мордастый протянул руку, намереваясь схватить Тамилин рукав и втянуть.
За его спиной мерцала полиролью знакомая тумбочка, на стене друг над другом висели две акварели с солдатами. Такие любил писать знаменитый Верещагин, они из восточного похода. Работы, конечно, не его прославленной кисти, просто какой-то старательный ученик вычертил никогда не виданные желтые холмы и стелющийся по ним зной. Нижний вояка походил на Степана, такой же темнокудрый, простой, нараспашку ветру, жизни, всему новому.
– Так Аполлинария Модестовна здесь больше не проживают?
– Еще как проживают! Заходь-заходь! Вместе подождем, повеселимся. Жалеть не будешь! – Он хитро подмигнул, навозная муха левого глаза полетела в сторону лестницы, грозя испачкать липким и мерзотным.
– Пожалуй, я пойду. – Она резко развернулась и сбежала вниз.
Что такое приключилось? Кто этот нахал? Почему сегодня ей встречались одни грубияны? Что с матерью?
Оказавшись во дворе, Тамила стала озираться в поисках знакомых лиц. Повезло с первой попытки: из углового окна высунулась кудрявая Сонечка – гувернантка малышей Семизоровых, которая водила дружбу с Олимпиадой.
– Ой, барышня! Вы в гости к маменьке или насовсем? – Любопытство буквально стекало с Сониного лица на отмостку.
– В гости, – дипломатично соврала Тамила.
– Та-а-а-ак. – Казалось, Соня что-то записала в свой невидимый дневник. – Примите поздравления, Тамила Ипполитовна. Венчание – это праздник в… в любые времена.
– Благодарю… Но я не застала дома maman, вместо нее какой-то… какой-то несуразный человек. Вы не знаете, что происходит у нас дома?
– О! Это же друг… хороший друг вашей маменьки. Кажется, его зовут Захар. А может, Прохор. Они теперь… дружат. А то одной-то жить боязно.
– То есть одной? А где же Липочка? Олимпиада?
– Тоже с ними. Но мужчина-то – это совсем другое дело. – Сонечкины глаза мечтательно поплыли вверх.
– Софья Климентьевна, вы ничего не путаете? Это точно друг Аполлинарии Модестовны? Может быть, все же он… он дружит с Олимпиадой?
– Боже сохрани, барышня! Липа-то девица. Ей… друзья без надобности. К тому же этот Захар – ее кузен. Вот через нее-то и подружилась ваша маменька с… со своим близким другом. – Последние слова Софья растянула, словно смазала медом.
– Благодарю вас. – Тамила легким поклоном опустила голову и забыла поднять. – Если вас не затруднит, передайте привет госпоже Осинской и… что я приходила ее проведать… И господам Семизоровым непременно. Всего вам хорошего.
Она пошла назад, поминутно оглядываясь, но не знала, хотела быть обнаруженной или, наоборот, незамеченной. Эта семейная революция вышла покруче настоящей, государственной. Баронесса Осинская в объятиях мордастого, липоглазого мужлана! Вот это колбасятина, свистоморок и душеворот, как говаривал ее Стенюшка. Идти некуда, следовало возвращаться на Рогожскую заставу и вести себя так, будто ничего не произошло. Жить под одной крышей с мадам и ее любовником намного хуже. И вообще еще не факт, что шалабуда с помойным ведром не наврала. Надо просто отбросить условности и обо всем расспросить самих Чумковых. Начать с Анастасии.
Уже отдалившись за реку, Тамила вспомнила, что так и не попросила найти и доставить ей письма Мирры.
* * *
Тинь-цинь-линь-динь! Тинь-цинь-линь-динь! Колокольчики в ушах Мирры не смолкали с той минуты, как она вышла Царевной Лебедью на самодельную сцену Брандтов и лукавыми фиолетовыми глазами пленила князя Гвидона, а вместе с ним и непритязательную публику.
Волшебными трелями тинь-цинь-линь-диня уплывало детство, немытые больничные коридоры и запах отцовского табака. Подгоняемая остолопами страна катилась в пропасть, и оставаться на подножке ее кареты не имело смысла.
Дуралейка Тамила позволила обвести себя вокруг пальца. Добрая, но наивная впрочем, все влюбленные таковы. Конечно, Мирра сговорилась с Азифом о побеге. Никто не сомневался, что добром ее не отдадут за магометанина, хоть он и настоящей княжеской крови, не то что ряженый Степан – слабость непривередливой Осинской. Все вышло гораздо лучше, чем она смела надеяться: дерзкий Николя заставил всех гулять-веселиться и увел за речку, Тася дала себя потерять и обмануть. Сидя в пролетке, Мирра безудержно хохотала, зажимая рот ладонью, а похититель, не давая ей отсмеяться, целовал с восточной страстью и нетерпением, колол богатой бородой руки, а потом и губы, нос, лоб, глаза. Ванька притормозил около «Лоскутной» – ого-го! Оказалось, что услужливый портье уже записал их мужем и женой, осталось только накинуть на лицо вуалетку и кивнуть.
Поднимаясь по лестнице, она косилась по сторонам. Взрослость и романтика – это прекрасно, но все же не попасться бы на глаза знакомым. Азиф шел, отставая на две ступеньки, она чувствовала аромат его одеколона, притяжение, коему не могла подобрать слова, что-то вроде могучего самцового зова, которым табунный жеребец приковывает кобылиц. От него ноги желали плясать, а голова – кружиться.
Ее избранник и в самом деле походил на статного породистого скакуна: богатырская грудь, стянутая чекменем осиная талия, длинные стройные ноги и папаха на кучерявой разбойничьей голове. Глаза были глянцевыми и непредсказуемыми. Губы вовсе неразличимы, только по шевелению. Мастерски вылепленный нос хищно принюхивался к нежному запаху добычи. Отец Азифа служил в Санкт-Петербурге, поэтому сын окончил столичную гимназию и бегло изъяснялся по-русски, хоть придирчивое ухо и могло уловить в его многословности легкий нездешний клекот. Если кому и следовало похитить Мирру из постного мирка, то именно такому – картинно-дерзкому, дикому, страстному.
Номер им достался все же средней руки, постель под сатиновым, а не шелковым покрывалом, стулья потерты, латунь не начищена. Посреди ковра стояли нераспакованные коробки – это ее нареченный расстарался для невесты: закупил сорочки, блузы, пеньюары, домашние туфли, чулки, щипцы для локонов. Мирра ахнула: какой же он щедрый и предусмотрительный! Азиф не дал ей времени на восторги, подошел и крепко сжал в объятиях.
– Ничэго, что одна комната? – спросил он, гладя ее по волосам и по одной вынимая шпильки. Глаз его она не видела. Мирра промолчала, тогда он добавил: – Я могу спать на дыване, а могу и вообщэ не спать.
– Я бы не возражала принять ванну. – Она потупилась, выскользнула из его ручищ и принялась разбирать подарки в поисках чепца и домашнего платья.
Ванная комната порадовала горячей водой и розовой пеной, Мирра разделась, полюбовалась в затуманенном зеркале гибкой спиной и наливными яблочками грудей. Хороша! Она медленно опустила в воду тонкую ступню, села, запрокинула голову на край ванны и закрыла глаза. Пена нежно ласкала шею и живот, гладила колени, норовила залезть в потайные складки. Итак, она сделала роковой шаг и назад не повернет. С самого раннего детства ей мнилась впереди нерядовая судьба – интриги и опасности, предательства и погони. Барышня Аксакова презирала все пресное, обыкновенное, бледное. Она, как бабочка, тянулась к яркому и жаркому, забывалась в безрассудной храбрости, норовила перекроить свою жизнь и весь мир. Это у нее от отца, он тоже не любил серости, потому и ушел лекарствовать в военный госпиталь. Она тоже пошла бы. Отрезать ноги и зашивать кишки гораздо интереснее, чем капать в уши микстуры и выписывать клистирчики. Наверное, став ей законным мужем, Азиф разрешит заняться каким-нибудь полезным делом. Впрочем, она все равно не станет сидеть дома, как индюшка, вне зависимости от его позволения. Но почему-то хотелось верить, что между ними не случится разногласий.
Мирра знала, что могла заполучить жениха поприличнее, из столичных или московских, на нее, как на яркоперую птичку, заглядывались господа самого разного достатка. Однако за ней не числилось ни завидного приданого, ни громкого титула, хотя бы как у Тамилы, так что не приходилось мечтать о некой головокружительной партии. А на меньшее соглашаться – ни-ни! Европейцы – народ расчетливый и серенький, нет в них широты и полета. Все знакомцы в сравнении с Азифом бледнели и сливались в единую линялую перспективу, как будто стояли в длиннющей очереди на Невском проспекте в туманный день и боялись приподнять шляпы или распахнуть пальто. Все одинаковые, скучные. Даже социалисты не имели намерения соорудить что-то грандиозное, переходивший в пожар фейерверк или шествие с факелами, от которых непременно загорится подножная сенная труха. Нет, они все слеплены из пресного теста, а ей требовалось дрожжевое, чтобы поднималось и сносило прочь крышку кастрюли, как бы тяжела