Младший Чумков походил на деда тонкой костью потомственного аристократа и темными кудрями. Тамила красила волосы басмой – очевидно, прятала седину, на самом деле она родилась рыженькой и безнадежно курносой. А Ким гордо нес в мир настоящий римский профиль – фирменный знак Шварцмееров, эта черта могла прибыть только с морского побережья в качестве трофея от пиратов или горцев. С таким профилем ходили не по грибы, а в странствия, таким был нос самой Аполлинарии Модестовны.
С Владой все обстояло проще: это маленькая Тасенька. Совсем чуть-чуть осталось до того опасного возраста, когда девочки переставали считать себя детьми. На мать она косилась без должного пиетета – значит, между ними наличествовали барьеры и вскорости надлежало ожидать первых всполохов междоусобицы. Почему-то с расстояния прожитых лет отлично виделось, что будущие отношения матери и дочери не чреваты миром и добролюбием. Наверное, это из-за сходства Влады с Тасей, ведь точно так было и у самой баронессы с ее единственной девочкой.
В тот день она уже страстно и безоговорочно любила обоих своих внуков. Как так? Ни разу не видела, не думала о них и сразу прикипела сердцем? Рассказал бы кто другой – не поверила б. Любить детей – самое главное, чудесное свойство человеков. Внуки – те же дети, только на втором круге. Они тоже готовы принимать и дарить любовь, это словно подарок Господень в довесок к бесповоротной старости, сладкое утешение. Но внуки лучше, совершеннее детей, потому что их не надо воспитывать и за них не придется краснеть – эта роль закреплена за родителями. Без обязательств, как известно, любить легче. Теперь главное – не испортить удачного зачина и всей новой пьесы.
При том что старая баронесса с первого взгляда начала боготворить Владу и Кима, ей так и не удавалось полюбить ту женщину, в кого превратилась Тамила. Свою синеглазую заблудшую Тасеньку она жалела и сейчас, а эту уверенную красивую даму – нет, сердце отказывалось принимать.
В воскресенье они втроем, бабушка и двое внуков, послушали «Травиату», потом зашли в Старомонетный попить чаю, а через день Ким снова забежал – вроде бы они договорились поиграть в шахматы, но на самом деле требовалось обсудить поход в цирк. Разговор о будущем затеялся легко, как будто они начали его давно, а теперь только повторяли пройденное. Перспективы виделись таковыми: отец окончит курсы и получит новое назначение, семья уедет, а Ким останется доучиваться в московском училище. Вывод напрашивался банальный: он станет жить вместе с Аполлинарией Модестовной. От таких грядущностей она посветлела лицом и принялась суетиться, как будто новосел уже притащил в ее норку свой багаж.
В связи с каникулами цирковое мероприятие пришлось отложить до осени, но дружба умела вертеть круги и мимо арены. Совсем скоро бабка с внуком начали обсуждать достоинства его приятелей, а потом незаметно переместили интерес в сферу нежных созданий. В июле он позорно провалил экзамены в училище, и ей одной досталась роль утешительницы, потому что мать с отцом неприкрыто злорадствовали, а сестра словно бы не заметила его провала.
– Видите ли, монсеньор, – Аполлинария Модестовна понижала голос до полушепота, – ваш батюшка – офицер. У господ цирковых артистов тоже имеются отпрыски. Они с малолетства при арене, акробатничают не хуже родителей, многие и выступать начинают детьми. С животными опять же дружат – одним словом, наследуют традиции. Им намного проще стать на цирковую стезю, чем вам. Даже униформистам проще, не говоря уж о продолжателях династий. Но у вас бесспорный талант, так что дело стало лишь за упорством.
Насчет таланта она не лгала, просто заблуждалась. Бабушке казалось, что Ким идеально стоял на руках, кувыркался, садился на шпагат и выполнял остальные простенькие трюки. Где-нибудь в Ашхабаде он мог претендовать на аплодисменты, но не в старом цирке на Цветном бульваре, что видел выступления братьев Паскалини, Дуровых, Филатовых, Мильтонов и Саламонских. Это все династии из прошлого века, они передавали цирковые номера по наследству вместе со старинными портретами. Но вряд ли кто-нибудь мог надеяться переспорить пожилую мадам касательно необыкновенного таланта Кима Степановича Чумкова: когда речь заходила о любимом внуке, объективность укладывалась почивать.
Тамила радовалась дружбе сына с maman. Сама она, скрипя зубами, заходила в Старомонетный разок-другой в месяц, Влада гостила подолгу и с удовольствием, только со Степаном Гавриловичем старуха так и не раскланялась и домой к Чумковым ее почему-то не приглашали: ни по званым случаям, ни просто так. Честно говоря, Милу подобная диспозиция вполне устраивала.
В августе Ким перестал лодырничать и устроился рядовым водителем, потому что оставалось полгода до армии. Он твердо верил, что потом сумеет все переиначить, станет своим на арене, притом именно на московской – самой грандиозной, только для настоящих талантов. В это же время у него наладились с бабушкой деловые отношения: она освобождала комнату для его свиданий, он не рассказывал дома об их провокационных разговорах. Престарелой мадам требовался собеседник, а молодому организму – место для встреч с дамами. Потом они пили чай, долго и беспредметно болтали, чаще всего плавали по мемуарам баронессы, старой Москве и сгинувшей империи. Бабка делилась своим прошлым, с ее точки зрения блестящим, внук без зазрения совести критиковал его, без оглядки на возраст и опыт, как и принято между друзьями. Иногда Аполлинария Модестовна со смехом признавалась в собственной отсталости, несознательности, но могла и возразить:
– Что же мне прикажете, от батюшки с матушкой отказываться? – Она хитро прищуривалась. – А сам-то готов?
– Но… но ведь мама не отказалась от… от…
– От меня? Да почитай, что отказалась.
Кое-что из их бесед все-таки долетало до полковничьей квартиры, тогда мать краснела, гневалась, запиралась с отцом, хоть это и не мешало подслушивать. За дверью она неразборчиво всхлипывала, зато отец внятно басил на провокаторской позиции:
– Это твоя мамушенция, а Киму бабушенция. Другой у тебя и у него уже не будет. А несогласные и прочие словоблуды еще будут. И много. Если мы станем прятать от него противные смутоусобицы, он никогда не научится спорить и отстаивать свое. Пусть научается защищаться.
– Но, Стенюша, вдруг… пши-пши-пши?..
– Ну и что? Я на войне не трусил, теперь стану, что ли?
– Но ведь… пши-пши… – Ким не слышал слов, но понимал, что она говорила о дяде Турсыне, по слухам расстрелянном как враг народа, хоть все знали, какой он заядлый комиссар, коммунист. Еще она наверняка вспоминала свою подругу тетю Валю – жену политрука Мелихова, которую сослали вслед за мужем куда-то в таежную глушь. И еще Семена Никифоровича, и Александра Еремеича, и… Ким знал, что в такие разговоры лучше не соваться.
– Моя милая Мила, – снова повышал голос отец, – я солдат, поэтому буду служить, как служил. А что касается словоблудов с тещей, пусть пацан зреет политически. К тому же, если ты будешь лезть, они болтать не прекратят, просто он не будет нам докладывать.
– Да я решительно не отпущу его к ней, и все! – горячилась мать, наконец-то не заботясь быть услышанной.
– Ух ты, не отпустишь! А то его за ручку водить надо! Пойдет куда хочет, даже в цирк! И что ты сделаешь?
– Так ты скажи, ты отец, тебя он послушает.
– Нет-нет. Чур, меня не впутывать… Я со старухами не воюю… И потом, он женится, с нами рассорится и внуков к тебе не отпустит. Каково?
– Степа! Зачем ты?
– Пусть, Милушка, пусть. Надо быть терпимее, мама все-таки. Были бы мои живы, плясал бы вокруг них вприсядку… Так что…
Из всего подслушанного Ким вынес вердикт: чем меньше знают о нем родители, тем легче дышится и жонглируется. Поэтому, когда в его жизни появилась Ярослава, первой узнала об этом бабушка, но вовсе не по причине извечного жилищного вопроса – боли и тоски всех влюбленных со времен сотворения мира.
* * *
Ким впервые увидел ее в начале сентября. Он, как обычно, несся к бабушке, а Ярослава разгружала узлы из пыхтящего грузовичка.
– Помочь? – Наметанный глаз сразу оценил умопомрачительные ноги.
– Спасибо, мы сами справимся, – пропыхтела она в ответ, и тут же откуда-то вынырнул юркий пацаненок лет двенадцати, дамочка в ситцевой панаме и грузный господин в пиджаке