Они чинно шли по Торговой, Кебирбану набросила поверх старенького платья выходной камзол без рукавов: многоярусная вышивка по синему полю, шелковые вставки на вороте и рукавных прорезях, три нитяные косицы сзади (серединная подлиннее крайних) и по две на каждой полочке. Платок она тоже сменила, взяла совсем новый, с веселыми завитушками цвета рождественской изморози. Ипполиту казалось, что такой прелестной спутницей не мог похвастать ни один встречный – ни купец, ни генерал, – все завидовали ему и оборачивались вслед. Он подробно и красочно описывал ей свою дорогу, что изменилось с прошлого раза, чем удивили здешние края. Наконец Ермолай нырнул под деревянный козырек приличного вида ресторации, Осинский последовал за ним.
Им принесли самовар и блины, икру и лосося, сметану и мед – все как дома, в Москве. Интерьер заведения тоже обошелся без восточного декора: бревенчатый теремок с длинной песенной резьбой по карнизам, рушники с птицами, скатерки с меандрами. Ермолай с Гришкой тактично уселись в углу, а Ипполита Романовича с дамой половой пригласил в отдельный кабинет без двери, зато с балкончиком.
– Ну, как ты поживаешь? – начал барон.
Полился многословный рассказ про разномастную городскую жизнь, про церковно-приходскую школу, куда власти загоняли всех без разбору и учили русской грамоте, про цены на базаре и предстоящую ярмарку в честь трехсотлетия царствующего дома.
– Ай, хорошо! Ай, керемет[51]! – закончила она.
– А Зинат, выходит, все же сестра тебе? – Он решил не темнить, пусть уж сразу разобьется сердце, с одного удара.
– Сестра, – с готовностью ответила Кебирбану. – Не родителями, а через кровь.
– Как это?
– Аже… бабушка наша так сделал.
– Бабушка наказывала быть сестрами?
– Нет, бабушка добрый, не наказывал. Сделал она.
Осинский ничего не понял. Очевидно, это степной обычай, названые они, или сводные, или еще без разницы какие.
– А что с женихами у вас? Не собрались еще замуж?
– Кто?
– Ты. Или Зинат. – В груди опять заворочало ветвями деревце, выпустило из своих объятий выспавшегося филина, тот заухал и захлопал крыльями.
– Зинат замуж нельзя, она Карасункар.
Ясно, что снова ничего не ясно. Но, по крайней мере, чаровница не лукавила и не переодевала степные россказни в иные чапаны.
– А ты?
– Ай, почему спросил? – Она смотрела честными глазами, как будто разговор шел о пастбищах или урожае, о скотине или ожидаемой назавтра погоде. Ему требовалось ответить также прямо, без иносказаний, иначе не поймет.
– Я хочу взять тебя второй женой. Куплю тебе дом в Верном, найму прислугу. Будем жить. Согласна? – Осинский сам себе не верил, вся его жизнь шла вразрез с этими словами. Но именно такое решение казалось теперь безошибочным.
– Ты разве мусульман? Тебе можно два жена?
– Можно, Кебирбану. Я богатый и именитый, таким в нашей империи все можно.
– Ты богатый, я знаю. Но моя постель не продается. Ты любишь меня? – Она по-прежнему смотрела без толики жеманства, спрашивала всерьез и искренне. Ни одна светская барышня не сумела бы так безыскусно припереть кавалера к стенке.
– Да, Кебирбану, люблю. Я эти два года только о тебе и думал. Я влюбился как юнец и не знаю другого счастья, кроме как дышать одним с тобой воздухом, пить воду из твоих рук, слушать твои косы и смотреть тебе в глаза. Выходи за меня! Я буду хорошим заботливым мужем.
– А байбише[52] не заругает?
– Кто?
– Байбише… старший жена.
– Нет, никто не станет между нами, я сумею отогнать все напасти.
– Я знаю. – Она опустила глаза и улыбнулась. – Я сразу видел, что ты такой, По-олат-мурза.
…Неужели он это сказал? Не потребовал объяснений, не попробовал склонить ее, уговорить, заморочить голову, как долженствовало поступать высокородному образованному господину со степными дикарями? Просто взял и брякнул про вторую жену? Дурачина же, однако, редкостный и беспримесный! Это походило на бред – многоженство, бесконечные сказки Шахерезады. Но как быть с такой искренностью? Ее можно либо взять всю целиком, либо повернуться и уйти. И зачем же тогда он страдал в Москве и шел сюда через всю империю?
Ипполит Романович снял дом среди садов на Веригиной горе, руку протяни – и достанешь до гор. По вечерам во двор спускалась настоянная на еловых ветках прохлада, пробиралась в комнаты, под такую спалось, как под маменькину колыбельную. В гостиную он купил круглый стол, в кабинет заказал шкафы и бюро. Свою комнату Кебирбану обустроила по степному обычаю: низенький стол в окружении подушек и завешанные красочными войлоками стены. Здесь они и проводили большую часть времени, потому что валяться на полу оказалось не в пример удобнее, чем сидеть на диванах или стульях. В качестве свадебного подарка по киргизскому обряду он купил ей золотые серьги с висюльками, а по русскому – массивное венчальное кольцо. Перед первой брачной ночью колдунья заварила ему чай, и он выпил, хотя знал, что не следовало. Праздничное соитие длилось до рассвета и принесло неведанные ранее остроту и сладость.
Лето в предгорьях походило на сказку: они подолгу пили утренний кофей в саду, шутили, Кебирбану рассказывала ему свои бесконечные сказки, потом он что-то сочинял, перебеливал, сытно обедал, отдыхал на коленях молодой жены, совершал вечерний променад, ужинал в клубе, возвращался к своей обольстительной дикарке. Она не стеснялась признаваться в любви, не скрывала аппетита к постельным утехам, ловко и охотно познавала новое, подыгрывала, иногда угощала знатным отваром по рецепту Карасункар, и тогда ночь для них не заканчивалась. Несмирная и необъезженная, выросшая в степном приволье женщина не признавала условностей, не кривила и не притворялась. С ней жилось просто и одновременно очень сложно, потому что без косных скреп не держались привычные ширмы, не представлялось возможным оградить свой внутренний хаос от ее пронырливых вопросов, отодвинуть или заставить замолчать ледяной светской репликой. Их миры существовали не рядом, а вместе, он не просто удовлетворял в ее лоне свои мужские потребности – они общими усилиями творили любовь.
Барон отправлял Аполлинарии Модестовне лживые письма, справлялся о здоровье и успехах Тасеньки. На ее вопросы он старался не отвечать, чтобы не завраться, однако обещал вернуться следующим летом.
Местное общество приняло Осинского с большим воодушевлением, среди офицеров отыскались старые знакомые, еще со времен недолгой и веселой службы. Городской голова приглашал барона на завтраки и благотворительные балы, архитектор Андрей Зенков с удовольствием выслушивал мнение по обустройству публичных пространств, купец Шахворостов рекомендовал завести скаковых лошадей, мельник Пивоваров звал вступить на паях в новое общество. Разумеется, Ипполит Романович никуда не выводил свою Кебирбану, наоборот, велел ей сидеть дома и учиться, для чего нанял приходящего словесника. Сам он приятно проводил дни, рассказывал про первую экспедицию Сергея Ольденбурга и готовился ко второй. Одна тысяча девятьсот двенадцатый закончился светло и вкусно, без дурных снов и предчувствий, без тоски по Замоскворечью и сухому требовательному покашливанию Аполлинарии Модестовны.
Следующий год начался празднованием трехсотлетия дома Романовых, гулянья закатили в размахом – с потешными войсками и оперой, пальбой из пушки с перекрестка Гоголевской и Первогильдейской, расцвеченными фасадами, торжественным архиерейским выходом на площадь перед Туркестанским собором – сочной пряничной красотой, что в Москве смотрелась бы аляповатой, а здесь – что надо. Ипполита Романовича попросили выступить с лекциями из истории и быта царствующего дома, это льстило и словно оправдывало здешнее пребывание.
Любопытным развлечением угостили барона, а вместе с ним и всех горожан казаки Семиреченского войска: щегольски разодетая молодежь инсценировала взятие снежного городка в Малой станице. Летали метлы, свистели нагайки, грозно пыхали холостые ружья, тяжело шлепались комья снега. Знамя ледового городка блюла разряженная в камчатный сарафан и расшитую тесьмой телогрею красавица казачка, ее оберегали, отгоняли прочь чубатых охотников бойкие подруги, все на подбор румяные, востроглазые и белозубые. За приз бились потешные полки мужской гимназии, городского имени генерала Колпаковского училища, просто пришедшие на гульбище парни. Казачья братва рвалась в снежные ворота, брала на абордаж обледенелые стены. Свист, топот, хохот, беззлобный и веселый мат, чавканье лошадей и бульканье забористой самогонки из-под армячка – все это сливалось в единый глас народного празднества – лихого, разнобойного и пьянящего. Осинский ни минутки не взгрустнул, что не застал праздника ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге: там он терялся в чванливой толпе, а здесь его замечали и загодя распахивали объятия.
Кебирбану в отличие