– Он пока не разговаривает, Виктор Матвеич. Ждем, что сойдут отеки и на днях вернется зрение.
– Непременно вернется все. Сильнейшая контузия, надо продолжать неагрессивную терапию и просто дать время на восстановление. – Над самой головой шепотком перелистнули страницу. – Вы меня слышите? – Цепкие пальцы схватили за плечо, потрясли.
Ого-го! Это же к нему, про него самого! Ипполит Романович замычал. Прохладный баритон обрадовался:
– Вот и замечательно. Все слышит. На днях заговорит.
Голоса зазвучали сбоку – вероятно, подвергали допросу того, чья борода поседела, а ума прибавилось, к вящему неудовольствию хозяина. Впрочем, из беседы не следовало такого вывода, Ипполиту Романовичу показалось, что сосед не должен печалиться: он до сих пор пребывал отменным дурнем.
После сна и еды, которую подносила в ложке некая запашистая особа, в глаза заплыл туман, отодвинув в сторону беспросветность. Только наметилась интересная игра в отгадывание теней, как тяжелым одеялом навалилась усталость и отправила в гости к Морфею. Во сне приходила красивая восточная женщина, он называл ее по имени, ласкал, укладывал в постель… Радости на этом заканчивались. Потом приходилось лазать по бесконечным горам, что-то искать. Иногда ему помогал Афанасий Шапиро, Ипполит его сразу узнал. Возвращался он снова к той самой женщине в надежде досмотреть сон до пикантного, но опять не получалось: кто-то звал на двор, в поход, в Москву. Пробуждение не было лишено приятности: туман вился живописными клубами, сквозь которые просвечивало зеленое небо. Присмотревшись, он понял, что это потолок. Сосед оказался одноглазым и вовсе не таким уж глупым. Через несколько дней вернулась речь, но куда-то подевались связные мысли. То есть Осинский не желал их произносить вслух. Государь император отрекся от престола, к власти пришла чернь, Германия снова напала на Россию, а к нему самому публика обращалась как к некоему Шалабаеву и полагала, что он прожил на этом свете целых шестьдесят шесть лет. Утешением служили сны, в которые с похвальной частотой наведывалась сказочная красавица, иногда с младенцем на руках или даже в окружении нескольких детей, она соглашалась уединиться с ним в спальне, раздевалась, прижималась, но до самого сладкого почему-то никогда не доходило. Впрочем, со временем она стала все чаще отворачиваться, а несколько ночей подряд вообще не пожелала разоблачаться и выглядела скучной – наверное, разочаровалась в нем.
Его выписали из госпиталя весной сорок шестого. Улицы разгромленной Праги пугали разбросанными гильзами, отвалившимися кусками стен, раздавленными, как игрушечные, автомобилями. В голове медленно вспухала туча, сердце заколотилось бесноватым летним дождем. Неказистая телега отвезла всех счастливчиков к вокзалу, оттуда отбывал состав в Российскую империю… нет, в Советский Союз. За это время Осинский кое-что припомнил, кое-чему отказался поверить, посчитав это плодом контуженного сознания, кое-что хотел бы позабыть, да не получалось. Некоторые эпизоды прожитого ему добросердечно подсказали соседи и веселый поручик… нет, лейтенант… с папками. Например, про победу над Гитлером, про службу военкором, про коллег и солдат, с которыми ехал на полуторках, шел пешком, сидел в окопах. Теперь он уже затруднялся утверждать, своими ли видел глазами или старательно додумал чужие рассказы. Так или иначе, жизнь продолжалась, и ему следовало прибыть в Москву к семье.
* * *
– Стенюшка, ты знал? Ты… ты это подстроил? – Тамила стояла у окна на коммунальной кухне и шептала безостановочно, перемежая восторги и удивление с недоверием и неприятием. Ким, Влада и Лидия Павловна сидели на табуретках вокруг стола. Супруги Осинские – Ипполит Романович и Аполлинария Модестовна – остались наедине в комнате.
– Ты ку-ку, Мил? Я же его ни разу в жизни не видел до сегодня. Это… это настоящий свистоморок! И… я все-таки высокий армейский чин, ко мне могут и того… подослать… – Степан Гаврилович сверкнул глазами и стал похож на хищную рысь. – А ты точно уверена, что это твой отец?
– Я ведь не окончательная дуралейка. Это papa. Постарел, но все равно он.
– И где он был все эти годы?
– Ты у меня спрашиваешь? – Она возмущенно взмахнула рукой и сбила подвешенный на крючок жестяной ковшик. Ким поймал его на подлете к плите, не дав исполнить номер на коммунальных нервах.
Генерал не обратил внимания ни на жестяную эквилибристику, ни на внимательных зрителей.
– Или вправду не помнит, или это знатный распердач? – Он задал вопрос не присутствующим, а открытому окну.
– И что делать?
– Кхм-кхм. – Влада постучалась в родительскую беседу осторожным покашливанием. – Он пришел не к нам, а к бабушке. Ей и решать. Предлагаю убраться подобру-поздорову.
– А если бабушка выгонит… дедушку? – возразил Ким. – Куда он пойдет?
– Угу, – поддержала мать.
– Тут, видите ли, имеется кое-какой прелюд. – Степан Гаврилович откашлялся. Он разговаривал только с женой, остальные сидели зрителями без права голоса. – Помнишь, я тебе говорил, что не все немецкие коробки прибыли? Так вот: теперь прибыли. То бишь еще одна прибыла, та, что я ждал. И вот сейчас Павлуня привезет ее сюда по уговору. Это важнецкий сюрпризон. Я же специально все свел на один день, а тут – пожалста! – Ипполит Романыч через тридцать лет решили проведать родню.
– Кажется, нам на сегодня решительно достанет сюрпризов, – пробормотала Тамила.
– Пожалуй, стоит пойти… туда. – Влада покосилась на дверь и округлила глаза.
– Не надо. Пусть поговорят сами, – хором ответили родители.
– Лучше давайте я чай поставлю, посидим на чужой кухне, как будто в гостях, – засуетилась Лидия.
– Это не чужая, – обиделась Тамила. – Я между делом выросла в этой квартире.
– Да уж… Единственный зять почти тридцать лет собирался в гости, а как притопал, оказалось не до него! – Степан Гаврилович со смехом уселся напротив детей. – Давайте ваш чай, Лидия Пална. Будем сами гостевать.
Молодой вечер кинул в окно клубок тополиного пуха и убежал играть в прятки с многоэтажками, позвал на улицу молодежь. В приотворенное окно влетела гитарная бравада, за ней потянулся чистый молодой голос, повествующий о Гренаде. К нему присоединилось уверенное сопрано, его хозяйка почему-то сразу представилась необыкновенной красавицей, смуглой, тонкой, как струна, с обжигающими коньячными глазами.
Тамила Ипполитовна не вполне обрадовалась явлению заочно похороненного отца – она растерялась. А вредина Владка приперчила и без того ядреную кутерьму в голове:
– Мам, пап, а если бабушка и… дедушка не договорятся, нам придется пригласить его жить в Троицк? Ведь ему где-то надо жить?
Степан Гаврилович растерянно посмотрел на жену, а она на него.
– Да ладно, не переживай, хватит тебе места в доме. – Ким беззлобно толкнул сестру плечом.
– А я и не переживаю, я не планирую долго там задерживаться.
– Вот и марципаново… Как не планируешь?
В вестибюле хлопнула входная дверь, собрание насторожилось. Неужели выгнала? Или он что-то вспомнил и ушел? Как так? Даже не попрощавшись? Быстрые невесомые шаги всех успокоили. Ким выглянул в прихожую и тут же вернулся донельзя довольный.
– Здравствуйте. – Из-за его плеча высунулась Ярослава. Она улыбалась и вообще походила на счастливую красотку из трофейного кино.
– Здрасти-и-и…
Владка вспомнила, как впервые увидела ее за новогодним столом, сама она тогда была еще дитем, генеральша взгрустнула по собственной стремительно убегающей красоте, Лидия испугалась возможного скандала. А тут еще барон…
По улице проехал дребезжащий грузовик, звонкие детские голоса вопили «Пас! Пас!» и сразу же «Гол! Гол!», соседние крыши навели вечерний марафет, огненные языки на Григории Неокесарийском почернели, а луковичное пятиглавие без привычных крестов, наоборот, высветлилось на темно-сиреневом плаще подкравшейся ночи. За окном разыгрывался увлекательный ежевечерний спектакль: темный дракон сватался к белой птице, она поначалу сопротивлялась, но потом непременно уступала.
На кухне потемнело сразу, без увертюры, но сцена намечалась не хуже небесной. Соседские каморы молчали – наверное, их хозяева предпочитали проводить выходные за городом, или в парках, или в очередях. Или просто их предупредил кто-то всемогущий и бесконечно добрый, чтобы полежали воскресным вечером в своих кроватях с интересными книжками. Ким состроил физиономию циркового клоуна, сумевшего сначала растворить платок в кулаке, а потом вытащить его из кармана незадачливого двоечника. Его рука потянулась к выключателю и щелкнула язычком. Электрический свет позволил придирчивее разглядеть Ярославу – она оказалась еще красивее. Генерал удовлетворенно улыбнулся, его супруга внимательно всмотрелась в матово-смуглое лицо, отыскивая следы косметики. Нет, ни тушь,