– Гуйлань, дочь моя, – начала она, – ты выходишь замуж за человека, с которым была обручена еще до своего рождения. Твой отец и его отец любили друг друга, как братья. Они дали клятву породниться через своих детей. В год, когда ты родилась, твоему нареченному исполнилось шесть лет. Твоя судьба была предопределена. Тебя воспитывали для этой цели.
Все последние семнадцать лет я держала в уме час твоего бракосочетания и растила тебя с мыслью о двух людях: твоей свекрови и твоем муже. Ради нее я научила тебя, как готовить и подавать чай старшим; как держаться в присутствии старшего; как молча выслушивать все, что тебе говорят, будь то похвала или порицание. Я учила тебя покоряться во всем, как цветок покоряется равно солнцу и дождю.
Ради мужа я научила тебя, как прихорашиваться, как говорить с ним без слов, при помощи взгляда и выражения лица, и как… Впрочем, ты сама поймешь, когда придет час и вы с ним останетесь наедине.
Итак, ты хорошо усвоила обязанности благородной дамы. Знаешь, как приготовить изысканные кушанья и сладости, чтобы возбудить аппетит мужа и привлечь его внимание. Не переставай удивлять его изобретательностью и разнообразием блюд.
Что касается этикета и аристократических манер – как себя вести в присутствии тех, кто выше тебя по статусу, и как разговаривать с нижестоящими; как садиться в паланкин; как приветствовать свекровь на людях – все это тебе известно. Обязанности хозяйки, искусство украшения волос драгоценностями и цветами, наука улыбаться, красить губы и ногти, пользоваться духами, подбирать обувь для своих маленьких ножек… Ах, сколько слез из-за них пролито! Зато ни одна из твоих сверстниц не может похвастаться такими крошечными ступнями. Вряд ли у меня самой были меньше в твоем возрасте. Надеюсь только, что семья Ли прислушалась к моим наставлениям и так же туго бинтовала ноги своей дочери, которая помолвлена с твоим братом, моим сыном. Хотя, признаться, я испытываю некоторое беспокойство. Говорят, она сведуща в «Четверокнижии», а ученость всегда шла во вред женской красоте. Нужно отправить весточку свахе на этот счет.
Ах, дитя, если моя сноха сравнится с тобой, мне не на что будет жаловаться. Тебя обучили игре на арфе, древнем инструменте, струны которого перебирали многие поколения женщин для услады своих господ. Пальцы у тебя умелые, а ногти длинные. Ты знаешь самые известные стихи старинных поэтов и славно поешь под аккомпанемент арфы. Уверена, даже твоя свекровь не найдет, в чем меня упрекнуть. Если только не окажется, что ты не способна родить сына! Если по прошествии первого года ты не сможешь зачать, я пойду в храм и преподнесу дары богине.
Кровь бросилась мне в лицо. Давно канули в прошлое те времена, когда я ничего не знала о деторождении и материнстве. В таком доме, как наш, где у моего отца было три наложницы, занятых исключительно воспроизведением потомства, желание иметь сыновей было слишком обыденным, чтобы заключать в себе какую-либо тайну. И все же при мысли, что это произойдет со мной… Однако мама не заметила, как вспыхнули мои щеки, и, погруженная в раздумья, вновь начала перебирать арбузные семечки.
– И вот еще что, – наконец сказала она. – Твой будущий муж побывал в дальних странах и даже изучал там медицину. Не знаю, возможно ли… Однако довольно! Время покажет. А теперь ступай.
2
Не припомню, когда еще мама произносила такую длинную речь. Обычно она редко говорит, и то лишь затем, чтобы сделать замечание или отдать приказ. Так уж заведено, ибо в женских покоях не найдется никого равного ей, Первой жене, по статусу или врожденным способностям. Ты видела мою мать, сестра: она очень худая, а ее бледное и спокойное лицо словно вырезано из слоновой кости. Говорят, в юности, до замужества, у нее были удивительной красоты брови и губы нежно-кораллового цвета, подобные бутонам айвы. Даже теперь ее худощавое лицо сохраняет четкий овал, какой можно увидеть на картинах прошлого. Что касается ее глаз, то Четвертая жена, острая на язык, однажды сказала:
«Глаза Первой жены подобны безжизненным черным жемчужинам, познавшим слишком много печали».
Ах, мама!
В детстве я не знала никого, похожего на нее. Она многое понимала и всегда держалась со свойственным ей тихим достоинством, приводившим в трепет наложниц и их детей. Слуги не любили мать, хотя и восхищались ею. Я не раз слышала, как они жаловались, что не могут украсть с кухни даже остатки еды незаметно для матери. И все-таки она никогда не бранила их во всеуслышание, как делали разгневанные наложницы. Когда мама видела то, что ей не нравилось, с ее губ слетало лишь несколько слов, но слова эти, полные презрения, падали на виновника, словно ледяные иглы, пронзающие плоть.
К моему брату и ко мне она была добра, хотя беспристрастна и сдержанна, как и подобало ее положению. Из шести детей у нее осталось только двое: четверых еще в раннем возрасте забрали жестокие боги, поэтому она особенно дорожила единственным сыном, моим братом. Поскольку она подарила моему отцу наследника, у него не было законных оснований жаловаться.
Кроме того, мама втайне гордилась тем, какой у нее сын.
* * *
Ты видела моего брата. Он похож на мать: так же изящно сложен, высокий и прямой, как стебель молодого бамбука. В раннем детстве мы были неразлучны; именно брат первым научил меня рисовать тушью символы, начерченные в моем букваре. Но он был мальчиком, а я всего лишь девочкой, и когда ему исполнилось девять – а мне шесть, – его переселили из женских покоев туда, где жил отец. С тех пор мы редко виделись: по мере взросления он все больше стеснялся бывать среди женщин, да и мать его к этому не поощряла.
Меня, разумеется, никогда не пускали на мужскую половину. Однажды, когда брата только забрали от женщин, я в сумерках прокралась к лунным воротам, которые вели в мужские покои, и заглянула в сад, надеясь увидеть брата. Однако не увидела никого, кроме слуг, торопливо снующих туда-сюда с полными тарелками. Когда они открывали двери в комнаты моего отца, оттуда доносились взрывы смеха, к которым примешивался тонкий певческий голос женщины. Как только тяжелые двери закрывались, в саду воцарялась тишина.
Я долго стояла там, прислушиваясь к смеху гостей и с тоской размышляя, не веселится ли среди них мой брат,