Какая ужасная вещь – любовь, если она не может свободно перетекать из одного сердца в другое!
Когда траур по моей матери закончился, Ламэй вернулась в деревню.
* * *
Что касается наложниц, ничего нельзя было решить окончательно до тех пор, пока жена моего брата не получит законный статус, который позволил бы ей претендовать на роль хозяйки дома. Дело осложнялось еще и тем, что семья Ли, чья дочь до сих пор была помолвлена с моим братом, почти ежедневно присылала через посредника сообщения с требованием немедленно заключить брак.
Брат, разумеется, держал это в тайне от иностранки, однако я знала о возникших затруднениях и не удивлялась тому, что на его изможденном лице все чаще мелькает тревога. Хотя он не присутствовал на встречах с посредником, отец не упускал случая пересказать – с нарочитой небрежностью и смехом, – о чем они говорили.
После смерти матери любовь между братом и чужестранкой вспыхнула с новой силой, из-за чего всякий разговор о другом браке был для него сродни удару ножа в живот. Иностранка, всегда недолюбливавшая мою мать, проявила, однако, большое терпение и нежность, когда брат начал винить себя в излишней суровости к больной матери и ее преждевременной кончине. Она выслушивала покаянные речи мужа и мягко направляла его мысли на будущего ребенка. Другая на ее месте с презрением отмахнулась бы от причитаний. Но иностранка мудра. Когда мой брат заводил речь о добродетелях матери, она не спорила и снисходительно молчала о своих с ней отношениях. Более того, она восхищалась несгибаемой волей покойницы, пускай даже направленной против нее. Излив таким образом скорбь, брат освободил сердце, и оно вновь наполнилось любовью к жене.
Так они жили вдвоем, отрезанные от остального мира. Какое-то время я их почти не видела. Они как будто пребывали в далекой стране, где никто и ничто не могло их потревожить. Когда я приходила в гости, они приветствовали меня с неизменной теплотой и тут же забывали о моем присутствии; их взгляды вели безмолвный диалог друг с другом, даже если губы обращались ко мне. Едва они оказывались в разных концах комнаты, их непроизвольно тянуло друг к другу, пока один из них не обретал успокоение подле другого.
Вероятно, именно в те дни заново обретенного счастья мой брат осознал, как ему следует поступить. Некое спокойствие снизошло на его душу и тело, и в нем утвердилось намерение пожертвовать всем ради жены.
Наблюдая за ними, я с удивлением отметила, что на сердце у меня спокойно. До своего брака я сочла бы непристойным подобное проявление чувств между мужчиной и женщиной. Недоступное моему пониманию, оно выглядело безнравственным в моих глазах. В те времена я недооценивала значение любви, полагая, что она годится только для наложниц и рабынь.
А теперь посмотри, как сильно я изменилась и сколь многому меня научил мой господин! До встречи с ним я не знала ничего.
* * *
Итак, брат с иностранкой жили вдвоем, с надеждой глядя в будущее.
В отличие от моего брата, она была совершенно счастлива. После смерти матери с нее будто упали оковы. Для чужестранки больше не имело значения, что она не принадлежит к нашей семье. Как будто ребенок, растущий в утробе, избавил ее от прежних страхов. Теперь она думала только о муже, о себе и об их нерожденном малыше. Чувствуя его шевеление, она с улыбкой сказала:
– Этот маленький человечек научит меня всему. Вместе с ним я стану частью вашей страны и вашей расы. Благодаря ему я лучше узнаю его отца – каким он был в детстве, до того, как стал мужчиной. Я больше не буду чувствовать себя одинокой и чужой.
Затем она обратилась к мужу:
– Теперь неважно, примет меня твоя семья или нет. Твоя плоть и кровь во мне, и я рожу тебе сына, который будет одним из вас.
Однако моего брата такое положение дел не устраивало. Он любезно выслушал жену, а затем, кипя от гнева на отца, вышел из комнаты и обратился ко мне:
– Если бы речь шла только о нас, мы прожили бы одни, но ведь речь идет о ребенке. Имеем ли мы право лишать его наследства?
Что я могла ему ответить? Мне неведома мудрость.
* * *
И вот, когда приблизился срок и появления малыша ждали со дня на день, мой брат вновь пошел к отцу, чтобы добиться официального признания своей жены. Я расскажу тебе – с его слов, – что произошло дальше.
Он вошел в отцовские покои, подбадривая себя тем, что в прошлом его жена пользовалась благосклонностью главы семейства. Хотя многое говорилось и делалось отнюдь не из вежливости, брат питал надежду, что в результате могла возникнуть некоторая искренняя симпатия. Он поклонился и сказал:
– Достопочтенный отец! Теперь, когда Первая жена, моя почтенная мать, отправилась к Желтым источникам, я, ваш недостойный сын, умоляю выслушать меня.
Отец сидел за столом и пил вино. При этих словах он чуть заметно кивнул и улыбнулся, затем с той же улыбкой наполнил из серебряного графина маленькую нефритовую чашку, которую держал в руке, и сделал пару глотков. Воодушевленный его молчанием, брат продолжил:
– Несчастная моя супруга подобна чужеземному цветку, который мечтает обрести место среди нас. По западному обычаю мы состоим в законном браке, и в глазах своих соотечественников она – моя Первая жена. Тем важнее, чтобы ее признали таковой по законам нашей страны, поскольку она носит моего первенца.
Бывшая Первая жена покинула нас, и мы вечно будем оплакивать эту потерю. Однако теперь жена ее сына должна занять подобающее место в цепи поколений. Чужеземный цветок хочет стать одной из нас и обзавестись общими корнями – так сливовый побег прививается к родительскому стволу, прежде чем принести плоды. Она желает, чтобы ее дети принадлежали к нашей древней небесной расе. Требуется только признание нашего отца, чьи милости в прошлом стали для нее большим утешением.
Отец по-прежнему хранил молчание. Все с той же улыбкой он отпил из нефритовой чашки, а затем наконец сказал:
– Чужеземный цветок обладает редкой красотой. Ее глаза подобны аметистам, а плоть бела, как миндаль. Она нас очень порадовала, не правда ли? Поздравляю, скоро ты получишь от нее маленькую игрушку!
Отец снова налил себе выпить и продолжил со свойственным ему добродушием:
– Присядь, сын мой. Не утомляй себя понапрасну.
Он жестом предложил