— Кто ты есть, где твои документы? — задал мне вопрос следователь при допросе.
Я ответил, кто я есть.
Он ударил кулаком по столу, сказал с раздражением:
— Ну вот что: дело твое проиграно. Приятели твои уже сознались. Говори, ворюга, как твоя фамилия?
Понимаете, будто кипятком обварил он меня.
— Ты как смеешь такие слова говорить?! — кинулся я на следователя.
Можете не представлять, как отделали меня тогда. Выручил секретарь Шверцов Леонид Михайлович. Предъявил документы. Сказал, что вышло недоразумение, что я есть именно тот, за кого выдаю себя. И я, умывшись, прибрав себя по возможности, ушел с ним, заверив следователя, что явлюсь к нему по первому же зову.
О причине всей этой катавасии я расскажу так. Она — Гладковская Елена Николаевна, уроженка Киевской губернии. Как сейчас помню, год ее рождения — 1904-й. И была она артисткой. Имела короткую связь с ворами, которые орудовали в губернии. Строитель Мордюков через подставных лиц подговорил воров, чтобы они убрали меня куда-нибудь. За это компания Мордюкова уплатила ворам три тысячи рублей. А если б дело выгорело, еще бы дали столько. Гладковскую и подослали ко мне. Замутив мой разум лекарством, Гладковская и доктор (он на самом деле был доктором, но в основном занимался скупкой у воров золотых, серебряных вещей) должны были увезти меня на юг. Якобы лечить. И держать там столько времени, сколько потребуется Мордюкову. А вы сами понимаете: в штурмовой момент на плотине вышла бы задержка. Плотину бы смыло. Тогда бы Мордюков получил подряд не на тридцать пять тысяч рублей, а на все пятьдесят. Об этом он уже начал вести переговоры в Мельпроде с Марджановым, который в мою затею не верил. И покуда меня охмуряли, в Наркомпрод было послано письмо с просьбой выделить деньги.
Вот как оно бывает в жизни. Как внутренний враг может наносить удары по построению коммунизма. И начальным орудием для удара был человек, который являлся женщиной. Красивой до невозможного и очень молодой. Потому я скажу: красота человеческая, особо женская, есть явление природы опасное. В том рассуждении, что в явлении этом может таиться много коварства, лжи, хитрости, которую употребляют для корыстной цели в ущерб не только одной личности, но и всего государства. Это нужно помнить мужчинам, особенно молодым, которые, как я наблюдаю теперь, глупы в этом отношении до невероятного. А стариков слушаться не хотят. Как, например, мой сын. Еще холост. Говорил ему: «Приезжай жениться на родину. Приезжай, Володька. Присмотрел я двух девушек. Очень хорошие девушки. Родителей их я знаю, бываю у них. Девушки красивые, веселые и вполне характерные и самостоятельные». А он, понимаете, хохочет: «Я, отец, уж как-нибудь без твоей помощи обойдусь…» Обойдись, думаю. Гляди только, так обойдешься, что волосы на голове рвать будешь.
Ну, ладно. Поехал я на мельницу. Приезжаю под вечер. Вот березовая роща. Тихо. Дубняк пошел. Встретились две девушки, с изумлением посмотрели, на мою физиономию. Слышу стук топоров. Выбегаю к берегу — стоит плотина. Прямо на ней работают плотники. Через неделю закончили плотину, потом мост. Разослал по сельсоветам объявление: там-то, мол, мельница работает. Приглашаем граждан крестьян молоть зерно. Потянулись подводы к нам. Началась новая работа.
Своим работникам я дал строгое указание: людей встречать не по-казенному, а по долгу и уважению. Относиться к ним, как к людям очень желаемым. Устроил я даже что-то вроде чайной, где приехавшие могли выпить горячего чая с булкой.
Днем, ночью ползут обозы подвод по семьдесят. Закипела работа! Зайдут мужики в мельницу, а из рукава мука прямо потоком, как вода, льется.
Однажды прохожу я мимо, слышу, один толкует:
— Этот заведующий, который плотину строил, должно, сын помещика. Учился, видать, и знает, как и что…
Ах дурачки, дурачки, думаю. Да разве помещики умели делать! Они гулять умели. Подошел к мужикам:
— Ну как дела, граждане? Хорошая мука?
— О, — говорят, — хорошая! В прошлый раз привезли домой, наши бабы по соседям бегали, хвалились: «Вот мужики наши смололи зерно-то! Не мука, а прямо пух!»
Ну, потом приехала комиссия принимать мельницу. Я сидел на ступеньках веранды. Смотрю: идут со стороны станции по берегу Шверцов, Марджанов, архитектор Гречин и еще с ними кто-то. За мной не зашли, а сразу к плотине. Глядите, глядите, думаю, у меня везде порядок. Вскоре идут к усадьбе, Марджанов еще издали протягивает руку, улыбается. Затем:
— Ну, Картавин, нате вам пять. От всей души!..
Через неделю я сдал мельницу новому заведующему. Шверцов уговорил меня ехать в Москву на курсы. После их окончания взяли меня в губком заведовать строительным отделом, но из этого ничего не вышло. Я купил портфель, новый костюм, занял в губкоме кабинет с обширным столом и с телефоном.
Если аисту свить гнездо в лесу, он не будет там жить.
Через месяц я подал заявление, и меня направили на восстановление маслобойного комбината № 26 в городе Петровске. Этот момент в своей жизни я считаю окончанием моей гражданской школы.
…Вот, товарищи, особенно те, которые молодые, как мы учились, как восстанавливали хозяйство. Это нужно знать некоторым, кто книжечки-романы почитывают, в кино то и дело бегают.
Месяца три назад, когда я почувствовал себя немного бодрым и пошел прогуляться, на углу Чернышевского и Добролюбова увидел сваленные бревна. На них сидели десять плотников. Курили папироски. Поодаль шесть человек, одетых чисто, топтались на месте.
— Что это строить собираетесь? — спросил я.
— Будку для автобусной станции, — отвечают.
Прошла неделя. Опять я выбрался на воздух, пошагал на трех ногах. На месте будки поставлены четыре столба. Плотники перекуривают.
— Здравствуйте, — говорю.
— Здравствуй, дедушка.
— Что строите?
— Будку для автобусной станции…
— Когда же вы ее построите?
— Да ведь как сказать, — отвечают, — начальству видней!
— А чего же вы сидите?
— Гвоздей нету…
Смекаете?
Посидел я на лавочке, дождался мастера, поговорил. Потом пошел в контору, побеседовал с начальником. Заглянул я и к председателю горсовета.
— Не волнуйтесь, папаша, — говорит, — все это мелочи. Государственного значения не имеют. Вот посмотрите, что мы на Енисее отгрохали, а? Вот это да! — и показывает в газете фотографию ГЭС.
Ах ты ж!