— Девки, девки, пошевеливайся!
Мазин осмотрел каналы.
— Почему опять мало сделано? В чем дело, Борцов? — спросил он. — Ты со вчерашнего дня и пяти метров не выложил! Что же ты заработаешь?
— А я что сделаю? Что? — Голос у Борцова был грубый, сильный. Узкое лицо, темное, густые сросшиеся брови черны и круты. — Вот эти, — кивнул он на подсобниц, — рассядутся и сидят как квочки. Раствор не успевают готовить!
— Когда не успеваем, Гришка? Что напраслину возводишь? — возмутились девчата.
— Когда? Тогда! Когда в магазин бегали. Думаете, я не знаю?
— В какой магазин?
— В курносый. — И Мазину с некоторым укором: — А вчера после обеда вы к нам не поднимались, а энергии не давали. Что ж я, на себе должен плиты таскать?
Это уж было слишком: вчера весь день плотники работали в подвале, разбирали опалубку. Подвал освещался лампочками переноски, и они ни разу не мигнули.
— Ну вот что, — сказал Мазин, сдерживаясь, — я с тобой не раз беседовал. Ты не ребенок. Довольно. После работы получишь направление в отдел кадров! — и, резко повернувшись, прошел прочь. С полчаса бродил по этажам главного корпуса, переживая, что обидел человека. И после работы, уже вручив Борцову направление в отдел кадров, пожалел парня.
— Погоди, Борцов, — проговорил он. — Может, по-другому начнешь работать?
Он хотел добавить, что работу ведь дали не очень сложную. Денежную. В этом же месяце можно хорошо заработать и приодеться. Хотелось спокойно, по-товарищески побеседовать с каменщиком, но тот усмехнулся.
— Чего ж годить-то? — сказал он со злобой. — Я не пропаду: была бы шея, хомут найдется. Это когда вас, начальников, выгоняют, вы не знаете, куда приткнуться! — и сильно хлопнул за собой дверью.
…Ванька, каменщик Борцов… Мазин чувствовал, что спасовал перед ними, можно бы как-то по-другому поступить с этими людьми. Но как? Как, если вентиляция должна быть сейчас сделана. Не когда-нибудь потом, а именно сейчас, и этого требует не он, Мазин, не Федорыч. И даже не куратор Тихомиров — а работа, дело… Какими простыми и понятными были прежде эти два слова: работа, дело. Теперь он чувствовал, что за этими словами стоит могучая сила, которую так просто не одолеть. Сама собой она в руки не дается. Учеба давалась ему легко, потому что в любой момент можно было узнать, что и как надо делать. А теперь ты сам сию минуту должен решать и делать. И он понимал: это только начало! А когда в его подчинении будут человек пятьдесят, сто, двести?.. И Мазин как-то осторожней, внимательней стал присматриваться к Федорычу: за шумливостью, руганью полуграмотного старика старался рассмотреть, уяснить подлинную суть его отношений с людьми…
О Молдаванке пытался и не думать, но не тут-то было. По утрам, когда рабочие вешали на гвоздики сумки с обедами, наполняя прорабскую говором, смехом, топотом, слух его выхватывал из общего шума голос Молдаванки. Когда среди бела дня слышал он, как она сердилась на кого-то, вдруг желал, чтобы она ворвалась в прорабскую и набросилась бы с обидой на него, на Мазина. Но только чтоб никого не было в это время в прорабской… Начал Мазин опять ходить с прорабами к подругам, но вскоре прекратил: какой-то нелепостью стали казаться прогулки в парк с Ритой Жиронкиной: простоты и беспечности в разговоре не было и в помине. То и дело приходилось подыскивать тему для разговора. Старался с ней быть веселым, но ничего не получалось. И когда, простившись с ней, спешил к гостинице, радовался, что свидание их кончилось…
Среди рабочих всякие слухи ходили о Молдаванке. Невольно прислушивался, когда в разговоре упоминали ее имя. И поверил только одному: добивается взаимности от Молдаванки какой-то Никита, монтажник из Стальмонтажа. Давно этот Никита ухаживает за ней. И теперь, когда она почему-то перестала появляться на улицах Кедринска, он ежедневно поджидает ее после работы на полпути к деревне. Но Молдаванка будто бы не желает его и видеть.
Однажды заявился на объект этот Никита перед самым концом рабочего дня: низенький, коренастый, в синем берете, ухарски сдвинутом к правому уху. Стоял он возле подъемника, о чем-то болтал с бригадиром Савельевым. Едва прогудел гудок на шиферном и рабочие стали расходиться, Никита отошел к прачечной, мимо которой должна была пройти Молдаванка. Дождался ее, остановил, взял за руку. Начал порывисто толковать о чем-то. Она молча слушала, застыв, глядя в сторону деревни. И вдруг отняла свою руку, крикнула:
— Что-о? Запугивать меня? Дурак, не на ту напал! Уйди с дороги! — и ровным шагом пошла к деревне.
В хорошую погоду стройтрест устраивал по воскресеньям гулянье в старинном помещичьем парке с двумя прудами, с березовыми и еловыми аллеями, расположенном километрах в двух от стройки. К парку проложили бетонную дорогу; устроили там тир, танцплощадку; поставили ларьки. Прорабы сами разбили волейбольную площадку, вкопали столбы.
Теперь погода установилась, в парке подсохло. И в очередное воскресенье народ потянулся туда. Шумные компании и пары проходили и по Школьной улице, мимо домика, в котором жил Федорыч. Семья его занимала половину домика, состоящую из трех комнат и кухни. А во второй половине жила заведующая действующей больнички Зубровская. Ее метили главврачом нового больничного городка.
Семья Федорыча — старушка-жена, невестка Вера и пятилетняя внучка Аленка. Сын его, Вадим, погиб три года назад под Тихвином в автомобильной катастрофе. Вадим работал главным энергетиком треста. Однажды поехал с начальством по делам в легковой машине. На повороте у Черного ручья машина их врезалась в МАЗ, неожиданно вывернувший с другой шоссейной дороги.
В это воскресенье Федорыч собирался тоже погулять в парке, что давно обещал Аленке. У него имелось свое домашнее хозяйство: огородик, пар шесть кроликов и десятка полтора кур. С утра он копошился в хозяйстве. Вычистил клетки кроликов. Задал им свежего корма. Рядом с клетками стоял в сарае маленький верстак. Федорыч давно сделал заготовки для детского столика. Сегодня бы можно сколотить его, по Аленка уже в десятый раз прибегала с вопросом: «Дедушка, ну когда же пойдем?» — и он отложил работу до следующего воскресенья.
Выйдя из сарая, он увидел, что соседка его,