– Ты произносишь «эр» на японский манер, у тебя оно звучит как «эл», и получается совсем другое слово, – резко поправила его Таэко.
– Ай эм тэррибли сорри ту хэв кепт ю уэйтинг (Я ужасно извиняюсь за то, что заставил вас ждать).
– Ты произносишь все слишком ровно. Когда мы говорим «я действительно очень сожалею» по-японски, тоже ведь подчеркиваем эти слова. Попробуй сказать «тэррибли» эмоциональнее, акцентировать.
– Тэ-эррибли!
– Так, теперь начало фразы целиком.
– Ай эм тэ-эррибли сорри…
– Вот, гораздо лучше. Но неудивительно, что такой человек, как ты, который постоянно заставляет других ждать, старательно учит извинения. Хотя для начала тебе стоит выучить эту фразу по-японски – ты ведь никогда не извиняешься, сколько ни жди.
– Ну, это зависит от того, кто меня ждет.
– Ах ты!.. – рассмеялась Таэко и игриво ущипнула Сэнкити за губу.
Некоторые официанты из клуба «Гиацинт» прекрасно говорили по-английски благодаря частому общению с иностранными клиентами. Сэнкити тоже мог воспользоваться этой возможностью, но он был националистом и, когда ему приходилось общаться с иностранцами, принимал надменный вид и по большей части молчал. Поэтому он научился лишь мелочам – например, как читать меню или правильно вести себя за столом.
После их вечерних занятий английским Сэнкити выпивал немного сакэ и ложился спать. Последнее время Таэко была настороже: если бы она заметила хоть намек на притворство или попытки угодить ей, то не простила бы ему этого. Но Сэнкити по-прежнему вел себя естественно.
Таэко внушала себе, что их связь держится только на сексе, но на самом деле их отношения уже переросли в нечто более сложное – мягкую человеческую привязанность, которая, несмотря на взаимные колкости, лишь крепла. И Сэнкити, с его прирожденной телесной чувствительностью, подсознательно чувствовал это, доверчиво шел в ее объятия, утыкался лицом в грудь. Такие проявления почти детской невинности после того странного страха, охватившего его в Атами, случались все чаще.
– А все-таки то, к чему привык, вкуснее всего, – неприлично пошутил Сэнкити, умиротворенно отдыхая после очередного соития. Он, похоже, совсем расслабился, и Таэко была почти разочарована.
Сама она была склонна к излишнему напряжению и чересчур увлекалась идеей «страстных» и «чувственных» отношений. Сэнкити же был совсем другим – в его пустых глазах было только настоящее, искренность данного момента, и Таэко в каждый конкретный момент оставалось лишь признать преимущества этой ограниченной искренности. Раз в несколько дней у них случались такие минуты необъяснимой молчаливой умиротворенности.
Обнаженные, они лежали рядом в томной неге, в их телах не осталось ничего тайного, они достигли такого единения, что им даже не нужно было смотреть друг на друга – оба и так прекрасно знали, какое у кого сейчас выражение лица. Это было состояние абсолютной близости.
Чаще всего разговоры об отношениях или ссоры начинала Таэко, но она понимала, что даже в такие минуты ничто уже не могло взбудоражить их чувства, как раньше.
Они игриво сплетали и расплетали пальцы, но оба хорошо знали правила игры и границы дозволенного, знали, где огонь разгорится, а где погаснет. Как два инженера, переключающие кнопки на пульте управления.
В глубине души Таэко вынуждена была признать, что с тех пор, как она рассказала о своей интрижке с политиком, отношение Сэнкити к ней, каким бы оно ни было, не изменилось. Ее поражало, как он заботливо оберегает ее от чувства вины и угрызений совести, – это можно было счесть проявлением некой жестокой доброты. Однако оба прекрасно понимали: если не принять эту доброту как искреннюю заботу, между ними все будет кончено.
Но ни один из них этого не хотел. Они были готовы на самую отвратительную трусость, любое лицемерие, любую ложь – лишь бы не разрушить то, что было между ними.
Такие отношения могли длиться сто лет. Они без слов осознавали, что между ними существует некая странная прослойка, как глина, скрепляющая их друг с другом. Но в таких отношениях не было ни капли романтики, а состояние мирного покоя, в котором они пребывали, таило в себе признаки разложения и распада.
Они знали, что лучше оставить все как есть. Но каждый исподволь пытался хоть что-то надломить, подпортить – не уничтожить полностью, нет, лишь частично разрушить. Иначе они рисковали задохнуться в этой необъяснимой свободе.
45
В августе Таэко так и не выбралась из Токио. Сэнкити же, наоборот, несколько раз уезжал под предлогом, что друзья пригласили его в загородный дом. Он быстро собирал чемодан, а через два-три дня возвращался, загоревший до черноты. Он, как всегда, не говорил, куда ездил, но будь Таэко его матерью, она порадовалась бы, как хорошо влияют на него эти короткие поездки.
– Странно, – говорила она, – что человек, который так любит асфальт и неон, вдруг увлекся горами и морем.
– В моей душе произошли перемены.
– А когда мы устроим нашу ознакомительную встречу?
– Давай когда закончится лето.
С того памятного вечера Таэко лишь раз виделась с политиком. Времени прошло не так много, но он уже дважды успел съездить за границу. По слухам, его крайняя занятость была связана не только с общественной деятельностью, – поговаривали, что у него две или три любовницы.
Таэко эти слухи не волновали, а политик, со своей стороны, ни разу не опустился до принятого в прежние времена отношения к ней в духе «много женщин – признак мужской силы». С Таэко он неизменно сохранял легкий дружеский тон.
Более того, хотя в общении он был по-западному эмоционален, в физическом плане оставался на удивление сдержанным. Даже после двух встреч физическая близость как будто полностью выпала из их отношений. Вернувшись из Франции, он без церемоний подарил ей флакон духов «Джой» от Жана Пату объемом в одну унцию[12], а Таэко знала, что там они стоили не меньше тридцати долларов.
Она впервые встретила мужчину, умеющего красиво говорить, неутомимого, погруженного в работу, не склонного прожигать жизнь, но при этом почти безразличного к плотским удовольствиям. Для нее это было подарком судьбы, ведь такие отношения не требовали от нее эмоциональных обязательств.
Конечно, в некоторых его рассказах чувствовалась претенциозность. «В Лувре картины Ватто и других художников эпохи рококо перевесили на другие места, теперь они смотрятся в более выгодном свете, чем раньше, и вообще, экспозиция музея стала куда современнее». Но, не считая этого немного показного эстетства, в нем не было ни капли чопорности и снобизма.
Если задуматься, возможно,