– Забудьте, забудьте, он меня больше не интересует.
На письменном столе коробейника лежала раскрытая тетрадка, в которой он написал: «Сегодня я наконец-то понял…»
Пуговка
Я часто вижу людей и предметы из прошлого сквозь воду в чашке, стоящей перед моей кроватью. В воде лежит увядший бутон, и я уже забыл, когда этот цветок там появился: может быть, полмесяца назад, или полгода назад, а может быть, и раньше. Кажется, он всегда был таким безжизненным. Я допускаю, что когда-то он был свежим – когда Цитра или еще кто-то другой принес его мне, возможно, даже с хрустальными капельками росы. Такое чувство, что цветок завял сразу, как только его поставили в воду, подобно тому как хлопья снега стремительно тают на теплой ладони.
Это была коробочка хлопчатника. В засушенном цветке кишмя кишели термиты. Моя чашка – самый старинный сосуд из всех, сохранившихся в Финиковом саду. Она из красной глины и в своей простоте кажется грубой и громоздкой, но темный цвет хранит множество воспоминаний. Когда я слегка касаюсь пальцами внешней стенки, в моем воображении бурлит родник. Когда лунный свет тихонько заползает на подоконник, цепляясь за края чашки голубым сиянием, в глубинах моей памяти вспыхивает солнечное и ясное небо в Финиковом саду. Я долго смотрю на нее, иногда не могу ни о чем думать, вернее, даже если я вижу прошлое сквозь воду в этой чашке, оно мимолетно, как ветер, несущийся по речной глади, не издает ни звука и оставляет лишь рассеянную рябь.
В августе 1969 года в Майцунь приехала группа пропагандистов. На сцене под палящим полуденным солнцем дрожал седовласый старик, демонстрируя собравшимся рваный халат и пряди черных волос своей давно умершей дочери. Он говорил с сильным акцентом, характерным для горных районов северной части провинции Сычуань, и рассказывал, что его дочь сжил со света местный богач.
Старик закончил свой монолог, прозвучали скупые аплодисменты, и я увидел, как на сцену поднимается Пуговка. Я понял, что она стала участницей этого нового ритуала и собирается поделиться со зрителями своими воспоминаниями, выступив с обвинениями в мой адрес. Сценарий был составлен заранее, и его одобрил не только Прокаженный Сун и деревенские ганьбу, но и ее муж-каменщик. Таким образом, у меня наконец-то появилась возможность взглянуть на свою жизнь со стороны.
В глубине души мне было трудно принять поступок Пуговки, но следует отметить, что в тот солнечный полдень она в основном рассказывала правду и не имела никаких скрытых мотивов, чего я опасался. Не переставая рыдать и причитать, Пуговка упомянула одно незначительное происшествие, о котором я, как мне казалось, забыл, и которое воскресило в моей памяти картину прежней жизни на фоне леса, окружавшего пруд. Я словно увидел грустную, одинокую фигуру подростка, который шагал по старой дороге несколько десятилетий назад.
В тот полдень я, как обычно, отправился в школу. Солнце пригревало, малиновки на деревьях щебетали, и все деревенские жители дремали в тени деревьев у канала. Я лениво доплелся до храма на другом берегу, площадка перед ним пустовала, школьники не галдели, как обычно, никто не зачитывал наизусть тексты из учебников. Из дверей вышел какой-то парень и сказал, что у господина Сюй Фугуаня сегодня дела, поэтому урок не состоится. В этот момент я увидел, что учитель стоит на деревянной лестнице у края беседки во дворе и держит в руках только что сорванную гроздь темно-фиолетового винограда. Он махнул мне рукой.
– Иди домой!
Я вернулся в Финиковый сад тем же путем. Пуговка открыла ворота и накинулась на меня.
– Опять прогулял!
Я объяснил ей, что не прогуливал сегодня школу, просто господин Сюй Фугуань занят сбором винограда и отпустил меня. Пуговка больше ничего не сказала, закрыла ворота и пошла к колодцу стирать одежду.
Я остался один и решил подняться наверх. Дверь в мамину спальню была плотно закрыта, солнце уже иссушило украшавшую ее сосновую ветку[38]. Толкнув дверь, я услышал, как мама встревоженно воскликнула: «Кто там?» В это же время зажурчала вода. Увиденное поразило меня: мама сидела в овальном корыте – она мылась. От неожиданности я остолбенел и тупо уставился на нее.
– Ну-ка проваливай! – крикнула мама.
В этот неловкий момент мне захотелось сказать ей в свое оправдание, что в школе сегодня нет уроков, потому что господин Сюй Фугуань собирает виноград во дворе.
– Почему ты не в школе? – спросила мама. Как только слова слетели с ее губ, она осознала свою ошибку, тут же сменила тон и заорала на меня: – Быстро вышел отсюда!
Она вскочила, схватила первое, что попалось ей под руку, – цинковое ведро с водой – и швырнула в мою сторону. Меня обдало брызгами прохладной воды, а ведро ударилось о дверь и с грохотом покатилось по лестнице.
Я спустился вниз и вышел на июльское солнце. Меня охватило невыразимо тяжелое чувство. Я не знал, куда себя деть в этом пустом и безмолвном доме. При мысли о том, как разгневалась только что мама, сердце защемило. В это время занавеска в кабинете отца отодвинулась, отец посмотрел на меня и вышел во двор. Возможно, его испугал звук катившегося по лестнице ведра. Отец легонько потрепал меня рукой по голове и повел к себе в кабинет.
Вошла мама с мокрыми волосами, от которых еле уловимо пахло листвой орешника, села рядом со мной и вздохнула.
– Я слышал какой-то грохот, – сказал отец. – Что случилось?
В тот момент я надеялся, что мама все расскажет отцу. Полагаю, он ответил бы ей: «И что тут такого? Не нужно так пугать ребенка», – и тень от этого инцидента сразу бы рассеялась.
Но вместо этого мама расплывчато ответила:
– Да так, ничего.
Отец взглянул на меня и снова погрузился в чтение своей книги. В комнату вошла Пуговка с дымящимся чайником. Очевидно, она почувствовала, что атмосфера в кабинете отца накалена: не