– Я только что помочился в чан с соевым соусом, а вы все равно с жадностью его вылакаете!
В проходе у стены стоял лакированный квадратный стол. На него хозяева водрузили черно-белый телевизор. Флуоресцентный экран мерцал – показывали игру в мяч, – а взволнованный голос комментатора звучал натужно и фальшиво. Шестипалая девушка и какой-то мужчина сидели перед телевизором, их лица казались синими.
Прокаженный Сун приглушенно хрюкнул, что-то пробормотал и одновременно сделал жест. Шестипалая девушка повернула голову и посмотрела на него.
– Опять срать приспичило. Весь день только срет да ссыт… – Она ткнула мужчину локтем в бок. – Теперь твоя очередь.
Мужчина сморщился, словно почувствовал запах фекалий, витающий в воздухе.
– Давай-ка сама!
Девушка тут же выказала свое возмущение, щелчком выключив телевизор. Мужчина нехотя встал с кресла и подошел к старику. Шестипалая девушка снова включила телевизор и закинула босые ноги на стол, не переставая лузгать арбузные семечки.
Сун разговаривал со мной весь день. Он так боялся смерти, что избегал даже самого этого слова – так ходят по замерзшей земле, стараясь не наступать в грязь. Будто смерть – это только что придуманное слово, а вовсе не закономерный финал жизни. Я наблюдал за ним с трезвым безразличием, и на какое-то время мне показалось, что я почувствовал облегчение и удовольствие, но потом все мои ощущения словно накрыло тяжелое облако. Я понял, что Сун пытался сказать мне какую-то правду или о чем-то напомнить, но в итоге так ничего и не сказал. Наконец он громко пернул и отчетливо произнес:
– Я давно уже понял, что все плохо кончат.
Это были его последние слова.
В наши дни смерть утратила свою обычную печальную торжественность, порой становясь такой же легкомысленной, как чья-то шутка. В тот момент, когда жизнь выкинула Прокаженного Суна из колеса времени, он бросился искать в своей памяти собеседника с проницательным и острым умом. В конце концов он выбрал меня, и не только потому, что я был подходящей кандидатурой, но и потому, что верил в мою бесполезную слабость и великодушие и прекрасно понимал, что в моей душе хранятся тайны прежних дней. Поэтому мой приход не вызвал у него ни малейшего чувства благодарности или вины – напротив, на его лице расплылась ехидная улыбка.
Смерть Прокаженного Суна совпала со сбором урожая в нашей местности. Из-за напряженного сельскохозяйственного графика его тело долго пролежало в курятнике возле дома. Через неделю трактор, перевозивший кирпичи и плитку в город, отвез его в уездный крематорий.
Дуцзюань
То, что Сун не успел рассказать мне перед смертью, я знал и сам, но на протяжении всех долгих, тоскливых лет это оставалось в моем сердце гордиевым узлом. Прокаженный Сун думал, что Дуцзюань унесла эту тайну с собой в могилу, и потому на смертном одре ему так хотелось увидеть меня, чтобы в последний раз насладиться своей силой, чтобы и после смерти он мог, словно коршун, клевать мою давно растерзанную душу. Потусторонний мир не предоставил ему такой возможности, но в каком-то смысле Прокаженный Сун все же достиг своей грязной цели.
Осенью 1939 года я возвращался в Майцунь из Дунъи по маршруту, который мне подсказал продавец пластырей на подложке из собачьей кожи. Когда деревня, приютившаяся под горой, предстала моему взору, глаза тут же затуманились от нахлынувших слез. Моя печаль была навеяна не только той резкой разницей в ощущениях, какие одна и та же вещь вызывает у человека в разных ситуациях, но и глубокой тревогой, которую я не мог облечь в слова. Я шел по Финиковому саду под ленивыми лучами солнца, настолько упиваясь жалостью к себе, что даже не осознавал опасности, которая подкрадывалась ко мне.
Я миновал погрузившуюся в молчание червоводню и оказался в бамбуковой роще. Я увидел плотно закрытую дверь, западную стену дома, купавшуюся в лучах заходящего солнца, стайку воробьев, чирикавших на черепичной крыше, редкие деревья, шелестевшие и дрожавшие на ветру…
Дверь скрипнула, наружу высунулся человек, осмотрелся, а затем направился к стогу пшеничной соломы, чтобы помочиться. Тогда я еще не знал, что это Прокаженный Сун, вернее, даже если я и подумал о нем (а возможно, первым делом на ум пришел именно он), я не мог заставить себя поверить в это.
Я отметил про себя: коль старик, продававший пластыри на подложке из собачьей кожи, указал мне неверную дорогу в родную деревню, то нечто подобное могло случиться из-за сдвига во времени.
Через полуоткрытое окно я увидел голую спину Прокаженного Суна, блестевшую от пота, и Дуцзюань, которая, свесив ногу, лежала на кровати. Ее руки крепко обвились вокруг шеи Суна, а голова покачивалась, зарываясь в подушку. Прокаженный Сун закинул ноги Дуцзюань себе на плечи и принялся с силой мять ее груди. Он делал это так грубо, что Дуцзюань стонала. Как же хорошо мне знакомо ее тело: словно бы две круглые матерчатые пуговицы украшают приплюснутую грудь, настороженную, бдительную, живую…
В лесу, слева от флигеля, бежал ручеек, в его журчании слышались звонкие металлические нотки, в воде отражался золотой блеск заходящего солнца. Я вошел в сумрачный лес у ручья, подгоняемый тихим желанием, и через некоторое время понял, что хочу по большой нужде. Прохладный воздух ударил в лицо, и ветер медленно донес слабый аромат созревшего хлопка. Я присел на корточки у ручья и в один миг навалил огромную кучу. Мне показалось, что я никогда еще не опорожнял кишечник настолько мощно. В этот момент поток боли и радости омыл все мое тело, и я открыл рот, чтобы закричать, но не смог издать ни звука.
Эту ночь я провел под открытым небом на заливном поле старого монаха Цзюцзиня, который всегда был немногословен, а к тому времени уже совсем одряхлел. Много лет он выращивал табак, и казалось, что этот монотонный труд возвращает его к началу пути, когда он только-только стал монахом. Я видел, как он всю ночь сидел на голом камне у канала, курил одну папиросу за другой и при свете мерцающих звезд ждал восхода солнца.
Рано утром