— А вот и он, — Трубецкой поприветствовал курьера взмахом ладони, — господа, позвольте представить вам подпоручика Сергея Олеговича Травина. Да что с вами такое творится сегодня? То Вольдемар мрачный словно туча, а ты вообще хоть в гроб клади.
— С дороги устал, надо бы прилечь, не знаю, есть ли время.
— Есть. Хоть ты здесь, завтра с утра отправляемся. Мы, друг мой ситный, тут три дня коньяком отходили, шутка ли, две недели в жёлтых вагонах. Какие новости привёз?
— Да какие там новости, — Травин поставил сумку на пол, развёл руками, — я, господа, словно в заключении побывал, кутерьма страшная, слухи такие гуляют, что верить им никаких причин нет, разговоры только о революции и Корнилове. До Ново-Николаевска с балетными ехали, было весело, а потом, из всех развлечений разве что карты, на последнем перегоне проигрался шулерам в пух и прах, а последние три рубля какой-то мальчишка здесь возле вокзала вытащил.
Офицеры сочувственно покачали головами, такое часто случалось. Ладыгин вытащил бумажник, достал сто рублей, остальные поступили также, кто сколько посчитал нужным, но Сергей решительно отказался.
— Признателен, господа, но содержание моё у князя лежит, так что без средств не останусь. А бумажки эти далеко не убирайте, отосплюсь, сразимся с вами в штосс.
— В преферанс, — Трубецкой рассмеялся, — ох, чую, Сергей Олегович, второй раз вам без денег остаться. И правда, их высочество заждался уже, небось, пятую молитву за час читает. Ты иди побыстрее.
Князь и вправду крестился и бил поклоны в спальне перед иконой. Иоанн Константинович по молодости хотел податься в попы, но вместо этого женился, однако увлечение религией не оставил. Слуга, сидящий поодаль на стуле, при виде Травина сделал знак, мол, жди, Сергей прислонился к створу двери, и стоял так минут пять, борясь с желанием подойти и пнуть его высочество в великокняжеский зад. Наконец, князь перекрестился в последний раз, обернулся.
— Сергий, наконец-то. Подойди, благословлю тебя.
Травин послушно подошёл, Романов начертил в воздухе крест, прошептал короткую молитву.
— Ну и всё, времена тяжкие, но Господь нас спасёт и сохранит. Привёз?
Сергей достал из саквояжа кожаную папку, протянул князю. Тот, не глядя, бросил её на кровать, сел в пододвинутое слугой кресло, оставив гостя стоять.
— Что там семья моя?
— Только Игоря видел, держится бодро. Передавал, что супруга ваша и дети вслед за вашим отцом в Екатеринбург последовали, и сам туда же направлялся.
— Ох, — Иоанн поморщился, — тяжкая моя доля. Ты не думай, я не по своему желанию это делаю, семья, мой юный друг, дело такое, иногда приходится поперёк совести идти. Вот замаливаю грех, верю, что не напрасно всё. Завтра отправляемся.
— Так ведь, — Сергей замялся, — не еду я. Николай Августович распорядился, как только бумаги передам, тотчас вернуться.
— Мне он другое говорил, — недоверчиво нахмурился Романов, — не темни, скажи, как есть. Ложь — грех, не бери на душу.
Травин недолго колебался, наконец, достал из кармана пиджака газету, развернул так, чтобы нужная статья была сверху, протянул.
— Вот.
Иоанн долго читал, шевеля губами, потом поднял глаза.
— Да, известие скорбное, от иноверцев хорошего не жди, им сколько всего империя сделала, из нищей окраины шведской в цветущий край превратила, так они, как бешеная собака, ласкающую руку цапнуть норовят. Однако, при чём ты тут?
— Князь Пётр Алексеевич Мезецкий, который здесь упоминается, комендант Выборга, он отец моей невесты. И Ульяна там же оставалась, разузнать хочу, жива или нет, а поручить некому.
— Вот оно как, понимаю, — Иоанн Константинович неожиданно растрогался, — дела сердечные. Тут, юноша, я не советчик, но всей душой скорблю и молюсь, чтобы невеста твоя в безопасности оказалась. Раз уж дело такое, конечно, обойдёмся без твоего участия, и так четыре молодца внизу сидят, только в карты и режутся да вино пьют. Им скажи, что я распорядился тебе с нами не ехать, отослал обратно к Елене Петровне. Хотя погоди, сам им объявлю вечером, а то удержат. По глазам вижу, голоден?
— Есть немного, — признался Сергей.
— Это хорошо, голод в пост Богу угоден, мы хоть и путешествующие, но православные, должны блюсти Страстную седьмицу. По дороге издержался?
— Есть немного. Точнее, ничего нет.
Романов улыбнулся.
— Степан, выдай господину Травину триста рублей подорожных, да орехов отсыпь фунт, хотя что там, два. Не отказывайся, Сергий, бери, от меня не убудет, а тебе нужнее. Всё, иди с Богом, да по чёрной лестнице.
Князь снова перекрестил Травина, заставил поцеловать икону, и проводил до двери, а затем велел слуге, чтобы тот нёс чай.
Гижицкий появился на квартире без четверти десять, когда солнце уже скрылось за горизонт, а сумерки сгустились настолько, что от случайных прохожих остались лишь неясные силуэты. Дверь ему открыл Белинский, мотнул головой в сторону гостиной, а сам отправился на кухню. Из всех офицеров он меньше всего раздражал Гижицкого — больше молчал, чем говорил, а если раскрывал рот, то никаких выпадов в его, Гижицкого, сторону себе не позволял.
— Припозднился ты, братец, — Трубецкой раскуривал трубку, сидя в глубоком кресле, — проигрался я вчистую, хорошо хоть завтра уезжаем, а то делать совершенно нечего.
— Так курьер появился? — Гижицкий помотал головой, словно пытаясь найти спрятавшихся офицеров, — а остальные где?
— Николя грог варит, Жан у князя, спустится сейчас, Яхонтов, пройдоха, спать улёгся, сказал, чтобы до дежурства его никто не беспокоил.
— А курьер? — напомнил Гижицкий.
— Мне откуда знать, — Трубецкой поморщился, — Серж как к князю поднялся, так и не появился больше. Садись, брат, будем сумерничать, керосин в лампах к концу подходит. А вот и грог.
Появился Белинский с фарфоровым чайником, из которого шёл пряно-алкогольный дух. Грог тут же разлили по стаканам, Гижицкий не удержался, обжигаясь, отпил половину, горячая жидкость растеклась по пищеводу, согрела желудок, расслабила мышцы. Напряжение, в котором он находился уже несколько дней, усиленное близостью развязки, отступило на пол-шага.
— Вот теперь ты на человека стал похож, — удовлетворённо сказал Трубецкой, — а то словно привидение какое. Предложил бы тебе трубку, но она одна у меня, табачок вот имеется, не желаешь?
Гижицкий покачал головой, достал портсигар, оттуда — папиросу, постучал мундштуком