Они остановились в полутора километрах от южных окраин, в заснеженной лощине, по дну которой протекал незамерзающий ручей, густо пахнущий тиной и отбросами.
— Приехали, — Сергей спрыгнул на хрустящий снег и подошел к клеткам, которые уже начали вибрировать от нетерпеливого писка. — Миранда, готовься. Сейчас мы узнаем, насколько хороши наши хвостатые шпионы. Если всё пойдет по плану, город начнет «говорить» с нами еще до заката.
Он посмотрел на далекие стены Клезбурга. Где-то там, в лабиринте грязных улиц, ходили люди, которые когда-то предали его. Пришло время отправить им подарок, который не лает, не кусается, но всё видит и слышит.
— Ты не сможешь вести их, Звягинцев, — голос Миранды прозвучал резко, ломая хрупкую тишину морозного утра. — Стоит тебе хоть раз коснуться их разума в черте города, и придворные маги Клезбурга уловят твой след быстрее, чем ты успеешь моргнуть. Магия контроля — это не невидимая нить, это натянутый канат, который вибрирует от каждого твоего приказа. С птицами всё иначе: они парят в вышине, их сознание воздушно, и маскировать связь с ними куда проще. Но ментальное подавление этих примитивных тварей… оно слишком «шумное». Слишком грязное. Вас обнаружат в ту же секунду.
Сергей медленно повернулся к ней. На его лице не было ни тени раздражения, лишь легкая, почти сочувственная улыбка учителя, чей ученик в очередной раз завалил элементарную задачу.
— Ты так ничего и не поняла, Миранда, — он вздохнул, и облачко густого пара вырвалось из его рта, тут же растворяясь в холодном воздухе. — В том-то и прелесть, что мне не нужно «вести» их. Я не собираюсь быть их кукловодом и дергать за ниточки каждую секунду.
Он подошел к повозке и решительным движением откинул тяжелую щеколду клетки. Грызуны, почуяв свободу и знакомый, манящий запах нечистот, доносящийся из города, засуетились, наполняя воздух сухим шорохом когтей.
— Они — не марионетки, — продолжил Сергей, глядя на то, как вожак первой группы принюхивается к ветру. — Они — автономные системы. Я не контролирую их, я лишь задал им вектор. У них есть цель, есть инстинкт и есть жажда награды, которая ждет их здесь, по возвращении. Они выполнят задание сами, ведомые собственной биологией, а не моими пассами.
Звягинцев закрыл глаза и на мгновение сосредоточился, посылая короткий, как удар хлыста, импульс. Это не была команда «иди туда», это был выброс чистого дофаминового предвкушения, привязанного к образу Клезбурга.
Клетка взорвалась движением. Серый живой поток хлынул на девственно-чистый снег, пачкая его грязными лапками. Крысы двигались на удивление слаженно, длинной извивающейся лентой. Спустя мгновение последняя из них нырнула в зияющее черное жерло сточного коллектора. Зловонная темнота подземелий проглотила их без остатка, и лишь едва слышный писк, отразившийся от каменных сводов, возвестил о том, что разведка началась.
— Но это же… работа вслепую! — воскликнула Миранда, всплеснув руками. Она проводила взглядом последнюю крысу и теперь смотрела на Сергея так, будто он только что выбросил в канаву ценный артефакт. — Ты просто отправил их в лабиринт и надеешься на чудо? Без ментального поводка мы даже не узнаем, живы они или их сожрали городские коты через пять минут!
— В данном случае ты права, — Сергей спокойно развел руками, не сводя глаз с темного зева коллектора. — Каждая технология, Миранда, имеет свои неоспоримые достоинства и досадные ограничения. Сейчас мы жертвуем контролем ради абсолютной скрытности. Режим радиомолчания… тьфу… магическая тишина — наш единственный шанс не закончить этот день на плахе.
Он заметил, как на губах девушки заиграла торжественно-ехидная улыбка — она уже мысленно праздновала свою маленькую победу. Звягинцев лишь слегка прищурился:
— Но не обольщайся. Я непременно решу проблему с обратной связью. Это лишь вопрос времени и правильных биоинженерных решений.
— И долго нам здесь торчать? — Миранда зябко передернула плечами, кутаясь в мех. Мороз начинал пробираться под одежду, а ожидание обещало быть томительным.
— Я приказал им вернуться через два часа. — Сергей сверился с внутренним чувством времени. — Конечно, грызуны не носят на лапках хронометров, но их биологические часы работают точнее любого швейцарского механизма. К тому же, с математикой эти зверьки дружат гораздо лучше, чем ты думаешь… если их, конечно, правильно мотивировать.
Звягинцев невольно усмехнулся, вспомнив долгие недели изнурительных тренировок в подземельях Храма. Он видел перед глазами не заснеженную пустошь, а освещенный свечами стол, на котором крысы решали примитивные арифметические задачи.
— Два часа, Миранда, — повторил он, глядя на тяжелые тучи, нависшие над Клезбургом. — Либо они вернутся с информацией, либо мы поймем, что городские стоки Клезбурга куда опаснее, чем я рассчитывал.
Ожидание на морозе — это особое искусство, которому Сергея не учили в институте, но которому быстро обучала суровая реальность этого мира. Два часа в заснеженной лощине тянулись, словно застывшая смола.
Миранда почти сразу забралась в повозку, надеясь спрятаться от пронизывающего ветра. Она сидела на узкой скамье, подтянув колени к подбородку и закутавшись в тяжелый плащ так плотно, что наружу торчал только кончик её покрасневшего носа. Её мысли, которые Сергей улавливал лишь фрагментарно, были полны раздражения и язвительных замечаний в адрес «безумного вивисектора» и его «бесполезных грызунов».
Сестры-стражницы, напротив, казались отлитыми из того же холодного камня, что и стены Клезбурга. Они не искали тепла. Одна из них прислонилась к стволу обледенелого дерева, сложив руки на груди, а вторая медленно прохаживалась по периметру, чутко прислушиваясь к каждому шороху зимнего леса. Их лица оставались бесстрастными масками, но Звягинцев кожей чувствовал их взгляды. Они ждали не крыс. Они ждали момента, когда песочные часы в их головах отсчитают положенный срок, чтобы объявить эксперимент проваленным, а его самого — еретиком, заслуживающим смерти.
Сам Сергей остался снаружи. Он стоял у края коллектора, подставив лицо колючему ветру. Холод помогал сосредоточиться, вытесняя лишние эмоции.
«В своем мире я бы сейчас смотрел в монитор, отслеживая GPS-маячки, — горько усмехнулся он про себя. — А здесь мой главный инструмент — вера в биологические алгоритмы и инстинкт самосохранения серой крысы».
Он чувствовал, как иней оседает на его ресницах. Время от времени он потирал замерзшие руки, стараясь сохранить чувствительность пальцев. Внутри него боролись два чувства: холодный расчет ученого и первобытный страх человека, чья жизнь висит на волоске. Если крысы не вернутся — или если они вернутся ни с чем — сестры не станут слушать оправданий. Для них он был лишь инструментом, который либо работает, либо подлежит утилизации.
— Половина срока вышла, — раздался