Автосервис встретил тишиной. Пролом в стене зиял чёрным провалом. Забравшись внутрь, я пошел к двери. Отгрёб свежий снег, наметённый ветром, и потянул на себя.
Лестница вниз в семь ступеней. Я спустился, чиркнул зажигалкой, осветил комнату. Никто не приходил. Всё лежало так же, как я оставил: стол, стул, полки, пустые банки, огарок свечи в гильзе. Только пыли стало чуть больше, да следов прибавилось — мои же, вчерашние.
Я опустил рюкзак на пол, прислонил канистру к стене, поставил часы на стол. Они привычно затикали, наполняя тишину своим ровным, неспешным ритмом. Тик-так. Тик-так. Добро пожаловать домой.
Осмотрелся. Дыра в потолке — аккуратное, будто вырезанное отверстие, через которое виднелись тёмные балки перекрытия и клочок серого неба. Кто-то предусмотрительно пробил вентиляцию. Или просто от удара плита треснула. Какая разница — тяга будет отличная.
Разгрузившись, я поднялся наверх, и в поисках дров обошёл цех снаружи. Валялось тут немало — остатки поддонов, обломки досок, какая-то рассохшаяся тара. Натаскал целую охапку, сложил у входа.
В комнате быстро, наработанным движением, соорудил костёр. Пара газетных листов из тех, что нашёл здесь же в ящике стола, щепа от доски. Зажигалка чиркнула — огонь побежал по бумаге, лизнул дерево, загудел. Дым потянулся вверх, ровно, без завихрений. Значит, тяга есть.
Я подбросил дров, подождал, пока пламя войдёт в полную силу, и только тогда позволил себе сесть. Спальник расстелил прямо на бетонном полу. Часы стояли на столе, и я вдруг понял, что слышу их иначе. В подвале звук был глухим, он словно отскакивал от бетонных стен. Здесь, в этой маленькой, почти домашней каморке, тиканье звучало мягче, уютнее.
Я развязал унты, вытянул ноги к огню. Пальцы отогревались медленно, но теперь это не пугало. Костер гудел ровно, дым уходил в дыру, и впервые за всё время в этом ледяном мире я почувствовал что-то похожее на покой.
Если они придут сюда, я услышу. Да и до портала отсюда ближе, можно прямо из пролома в стене поглядывать.
Я потянулся к рюкзаку, достал приёмник. Покрутил ручку настройки. Всё то же шипение, ровное, безнадёжное. Выключил. Часы на столе отсчитывали секунды. Тик-так. Тик-так.
Сидеть у огня было хорошо. Тепло разливалось по телу медленно, тягуче. Я смотрел на пляшущие языки пламени, слушал тиканье часов и чувствовал, как тяжелеют веки. Идти никуда не хотелось. Точнее — не не хотелось, а не моглось. Это было другое состояние, знакомое каждому, кто когда-нибудь доходил до предела. Не лень, не апатия. Просто пустота в баках, когда мотор ещё работает, но уже на честном слове, на пару капель уважения к самому себе.
Я попытался подняться — проверить портал, просто пройтись, размять ноги, — но тело ответило глухим, вязким сопротивлением. Мышцы налились свинцом. Веки опускались сами собой, и я поймал себя на том, что просто сижу, тупо глядя в огонь, уже долго.
Мёд.
Мёд — это хорошо. Мёд — это углеводы, быстрая энергия, почти сахар. Но мёд — это не еда. Не та еда, на которой можно таскать дрова, шляться по сугробам, выслеживать дикарей и бороться с радиацией.
Да и сколько его ещё осталось?
Я заставил себя встать, достал банку, заглянул внутрь. Мутный янтарь на донышке. На глаз — две трети от того, что было. Может, чуть больше. Я не вел учёт, не нормировал строго, только старался брать по крохам. Пол-ложки утром, пол-ложки вечером, иногда ложка — если чувствовал, что валюсь с ног.
Неделя. От силы неделя, если экономить как сейчас. Меньше, если начну дуреть и жрать без оглядки.
А потом что?
Ампулы с глюкозой. Десять штук. Это ещё плюс три-четыре дня, если употреблять их вместо мёда. Но глюкоза — не еда. Это костыль, экстренная мера. Когда она кончится, я сяду на диету из кипятка и воздуха.
Холод — тот еще пожиратель. Я чувствовал это каждой клеткой, каждым вздохом. Обычному человеку в такой мороз, с таким скудным пайком, хватило бы дня три, от силы четыре. Потом — слабость, сонливость, остановка сердца где-нибудь в сугробе.
Я держался. Мой изменённый организм держал удар. Но за всё надо платить.
Радиация. Я не чувствовал её так, как в первый день — никакого металла во рту, никакого внутреннего жара. Но тело чувствовало. Оно работало в фоновом режиме, фильтровало кровь, восстанавливало повреждённые клетки, нейтрализовывало то, что убило бы любого другого за день. И эта работа требовала энергии. Огромное количество энергии, которую я тратил не на обогрев, не на ходьбу, не на поиски еды, а на то, чтобы просто оставаться живым.
Мёд уходил на это. Глюкоза уйдёт на это. А когда кончится и то и другое — организм начнёт жрать сам себя.
Я посмотрел на свои руки. В тусклом свете костра они казались чужими — худые, с проступившими венами, пальцы в мелких трещинах от холода. Ещё неделя, и это станет заметнее. Ещё две — и я превращусь в скелет, обтянутый кожей. И буду всё так же сидеть у огня, слушать тиканье часов и ждать, когда откроется дверь.
Надо было что-то делать. Искать еду, шарить по руинам, может, даже дойти до центра города, может где-нибудь по пути найдутся какие-нибудь припасы.
Я подбросил дров в костёр. Пламя на миг притухло, потом вспыхнуло с новой силой, озарив стены комнатки пляшущими тенями. Часы на столе тикали ровно, отмеряя секунды, которых у меня оставалось всё меньше.
Завтра. Завтра надо будет что-то придумать.
Я завернулся в спальник, подложил руку под голову и закрыл глаза. Огонь гудел, дым уходил в дыру, часы тикали. И в этом монотонном, убаюкивающем ритме было что-то почти родное.
Тик-так. Тик-так. Стрелки ползли по циферблату, отмеряя время, которого у меня было одновременно и много, и в обрез. И тут я поймал себя на мысли, которая уже несколько дней ворочалась где-то на задворках сознания, но каждый раз ускользала, стоило к ней присмотреться.
Где трупы?
Я обшарил уже приличный кусок района, и кроме той мумии с которой снял одежду, не встретил даже намёка на человеческие останки. Ни скелетов, ни обгоревших тел, ни костей.
Ничего.
Вообще ничего.
Это было неправильно. Ядерный удар, каким бы он ни был, не испаряет людей бесследно. Должны были остаться хотя бы следы. Кости. Пепел. Тени на стенах, в конце концов. В Хиросиме от людей оставались силуэты. Здесь