Я попытался повернуть голову, увидеть, что осталось от вертолёта, но шея не слушалась. Только краем глаза — чёрный столб дыма, теперь уже двойной, густой, тяжёлый. Догорало то, что ещё могло гореть.
Кейс. Где кейс?
Я шарил рукой по снегу, но пальцы лишь царапали наст, натыкались на комья льда, на осколки бетона. В глазах темнело, серое небо становилось ещё серее, сужалось, сжималось в трубку.
Мысли путались, цеплялись друг за друга, рвались. Последнее, что я почувствовал — поднимающийся от ног к груди холод и чернота. Без звука, без запаха, без ощущения тела. Даже холода не было — только пустота. Я проваливался в неё, медленно, без остатка, и где-то на краю сознания, уже почти погасшего, мелькнула мысль: вот оно. Наконец-то. Покой.
Но покой не пришёл.
Сначала — боль. Глубокая, ноющая, идущая изнутри костей, из каждой клетки, из самого нутра. Тело вспоминало себя, собирало себя заново, и этот процесс был мучительным, как рождение наоборот.
Потом — холод. Он вернулся первым, вполз под кожу, сковал пальцы, добрался до груди. Я лежал на спине, и снег подо мной уже подтаял от моего тепла, а теперь снова замерзал, прихватывая одежду ледяной коркой.
Следом — голод. Пустота в желудке была не просто пустотой — она была чёрной дырой, пожирающей всё вокруг. Я слышал, как урчит в животе, как спазмами сводит мышцы, как организм требует, требует, требует — немедленно, любой ценой.
Я открыл глаза.
Темнота. Ночь. Я не видел даже собственной руки перед лицом.
Где я?
Память возвращалась кусками: Вертолёт. Самолёт. Взрыв. Белая вспышка, удар в спину, снег в лицо.
Я умер. Я точно умер. Я чувствовал, как уходит жизнь, как гаснет сознание, как серое небо превращается в чёрное.
И вот я снова здесь.
Рука — моя, живая, тёплая — нащупала снег слева. Пальцы впились в наст, царапнули лёд, наткнулись на что-то твёрдое. Камень. Бетон. Я подтянул руку ближе, упёрся локтем, попытался приподняться.
Тело слушалось. Плохо, но слушалось. Мышцы дрожали от напряжения, голод высасывал последние силы, но я смог сесть. И тут же замер, прислушиваясь.
Тишина. Ни гула самолёта, ни треска пожара. Только ветер, ровный, унылый, и где-то далеко — скрип снега под чьими-то ногами? Или просто показалось?
Рюкзак. Я помнил, что он сполз с плеча, когда я упал. Где-то рядом, в радиусе метра, не дальше. Я шарил по снегу, сначала спокойно, потом всё лихорадочнее, всё отчаяннее.
Пальцы наткнулись на ткань.
Рюкзак. Целый. Я подтянул его к себе, нашарил клапан, рванул застёжку. Внутри — автоматные магазины, разгрузки, аптечки. Не то. Не то.
Пайки.
Я вытащил первый, пальцами провёл по упаковке. Осколок, мелкий, острый, торчал из брикета, впившись в пластик. Я выдернул его, порезавшись, но не почувствовал боли. Достал консерву, рванул упаковку зубами, раздирая плёнку, царапая губы. Внутри было что-то мясное. Тушёнка, рагу, неважно. Я запихивал в рот куски, не жуя, давясь, обжигаясь холодным жиром. Пальцы дрожали, губы скользили, половина падала обратно в упаковку, на снег, на фуфайку, но я не останавливался. Желудок принял первую порцию и взвыл, требуя добавки. Попалась каша с мясом, загустевшая на холоде. Я выдавил содержимое прямо в рот, как тюбик, и глотал, не чувствуя вкуса. Только солёное, жирное, тёплое — нет, не тёплое, ледяное, но внутри оно согревало, давало жизнь, возвращало силы.
Голод отступил. Немного, самую малость, превратился из невыносимого в просто мучительный. Я перевёл дыхание, вытер рот рукавом и замер.
Темнота. Вокруг по-прежнему ни огонька, ни просвета. Я не знал, сколько времени прошло. Сутки? Меньше?
Часы. Они остались в комнатке, на столе. Тикают там, равнодушные, отмеряя время, которого у меня снова стало чуть больше. Я нащупал кейс. Он лежал в снегу в полуметре, холодный, целый. Автоматы — два, оба на месте, приклад одного разбит осколком, но в целом рабочие. Рюкзак, разгрузки, магазины.
И вокруг — ни души. Только ветер, снег и мёртвый город.
Я поднялся, пошатываясь, прижимая к себе рюкзак и кейс. Ноги дрожали, но держали. Голод всё ещё выл где-то внутри, но я заставил себя не открывать новую консерву. Потом. Когда доберусь до убежища. Когда разожгу костёр и смогу есть нормально, не давясь, не торопясь.
Если вообще смогу когда-нибудь есть не торопясь.
Я двинулся в темноту, ориентируясь на память, на инстинкт, на тот внутренний компас, который вёл меня уже столько дней. Где-то там, впереди, был автосервис. Моя комната. Часы на столе.
И еда. Много еды.
Глава 28
В темноте, на ощупь, проваливаясь в сугробы и спотыкаясь о обломки и куски бетона, я тащил себя и свою добычу к автосервису. Унты промерзли насквозь, пальцы онемели, рюкзак врезался в плечо, кейс оттягивал руку, а на спине, там, где осколки продырявили фуфайку, теперь зияли дыры.
Дверь в комнатку поддалась с привычным скрипом. Спустившись по лестнице вниз, я опустил рюкзак на пол, прислонил кейс к стене, автоматы поставил рядом.
Часы на столе тикали. Тик-так. Тик-так. Щёлкнул зажигалкой — стрелки показывали половину четвёртого.
Теперь костер. Я собрал остатки дров, добавил щепы, газеты. Ещё один щелчок зажигалкой — язычок пламени лизнул бумагу, перекинулся на лучину, загудел, набирая силу. Я подбросил доску потолще, потом ещё одну. Огонь ожил, отбросил тени на стены, вырвал из темноты знакомые очертания.
Дождавшись когда станет немного теплее, я стянул разгрузку, бросил на пол. Фуфайку — следом. Куртка и рубашка под ней были пропитаны кровью, я стащил и их, повесив на стул возле огня чтобы просохли. Фуфайку же просто подержал над костром, и сразу натянул ее на голое тело, наслаждаясь коротким ощущением «горячести».
Разобравшись с одеждой, вытряхнул из рюкзака всё, что набрал у вертолёта. Разгрузки, магазины, гранаты, аптечки, рации. И пайки. Один целый, другой рассыпавшийся. Из него я выбрал почти не повреждённую консерву, только с краю небольшая вмятина. Вскрыл ножом. Внутри — тушенка. Чтобы подогреть, поставил на кирпич, а саму упаковку пайка поднёс ближе к огню, всмотрелся в надписи.
Кириллица. Русские буквы. «Рацион питания индивидуальный. Состав:…» Дальше шли граммы, калории, витамины. И дата. Я замер. 2035.
Перечитал ещё раз. Чётко, типографским шрифтом, без вариантов. Год выпуска — 2035. Срок годности — 36 месяцев.
Мы привыкли считать, что миры, откуда проваливаются люди, — либо мёртвые, либо умирающие. Что цивилизация в них либо рухнула, либо дышит на ладан. Что война, технологии, промышленность — всё это осталось в прошлом.