Интересно: только мне одному ясно, что он пытается переложить ответственность на отца и закрыться им? Но по всему видно, что люди это почувствовали.
Как в сказке про Маугли: «Акела промахнулся». И теперь — «ату Акелу». В данном случае — Годяту.
— А ты, братец, за свои поступки отвечать будешь — передо мной и перед богами? — сказал я и резко сделал два шага к Добряте.
Есть. Он дёрнулся и откровенно спрятался за спину отца. Годята с недоумением, а затем и с презрением посмотрел через плечо, где стоял наследник. Добрята понял, что показал слабость, и тут же вышел вперёд.
Ничего не остаётся. Нужно вызывать Добряту на бой и перед богами доказывать правоту.
— … Она обманутая тобой, что ты обещал взять ее в жены, но с позором отказал, выживет. Сейчас она под охраной. И даже если ты пошлёшь людей добить её, как свидетеля, — не выйдет. Ты сам подстроил то, что случилось у тебя же в ту брачную ночь. Ты не хотел жениться на Мире и знал, что она мне нравилась. Ты нашептал мне об этом, а потом сделал вид, что уснул. У нас было… У нас сын, которого я признаю своим. Но ты выгнал Миру, ослабил её род, опозорил и себя, и мой род, — говорил я и с каждой фразой делал шаг к брату.
За моей спиной стоял Хлавудий. В данном случае он был моим «ядерным щитом». Любая атака противника могла закончиться для него же полным истреблением.
Как и в будущем: кроме стратегического вооружения, у государства есть и другие системы. Они не остановят самых пылких — в основном молодых, которые тянулись к Добряте. Но, как и их лидер, молодые воины растерялись, не знали, что делать, и ждали приказа.
— Да ты ответишь, наконец, на обвинение⁈ — прокричал, будто гром грянул, глава рода.
Крик был адресован старшему сыну. Годята явно ощущал: наследник позорит не только себя, но и отца.
И это мне было выгодно. На контрасте со старшим братом я выглядел напористо, действовал в рамках права. Был достойным военным вождем. Еще и богатым, в доспехах, которых нет ни у кого. Я был на войне и побеждал.
И сейчас мне нужно было, чтобы от Добряты прозвучал вызов. Ведь обвиняю его я, а значит, он и должен потребовать поединка: пусть боги рассудят.
— Я вызываю тебя на суд богов! Пусть они рассудят, кто прав, а кто виноват! — сперва нерешительно, а потом всё громче, словно окунувшись в ледяную прорубь, говорил Добрята. — И обвиняю тебя во лжи. Я обвиняю тебя в том, что ты захотел забрать то, что принадлежит мне. Я обвиняю тебя… во всём.
— Как драться будем? — спокойным, обыденным и уверенным голосом спросил я. — Рад, брат, что ты, наконец, поборол трусость и произнёс то, что должно было прозвучать сразу же, как только я вошёл в поселение.
— Это ты трус! — выкрикнул Добрята.
Я даже не ответил. Умные люди, а таких всегда большинство, и так увидят, кто здесь трус, а кто действует хладнокровно.
Отец опустил голову. Я его понимал: два его сына сейчас будут драться, скорее всего, насмерть. Но это и его вина, что подобное возможно. Значит, неправильно воспитывал, не так расставлял приоритеты.
Впрочем, воспитательных методик здесь ещё не придумали.
— Бороться будете, — сказал глава рода Годята.
— До смерти биться! — прокричал отец Миры и Бледы.
— Я сказала: они не будут бороться! — прорычала матушка и схватилась за меч.
Мой вероятный тесть грозно посмотрел на моего отца, но промолчал. Видимо, глава рода был достаточно силён и авторитетен, чтобы оппозиция не могла поднять голову.
— Они будут драться. Такова воля богов! — вперед вышел волхв, до того наблюдавший за происходящим, но не вмешивающийся. — Это случится завтра. Нужно предупредить богов, чтобы они наблюдали за поединком. Потому к ночи мне нужно для жертвы две овцы.
А не плохо так батюшка… э… волхв, зарабатывает. За одну ночь аж две овцы. Но и мероприятие вроде как не рядовое. Так что…
— Я принимаю условия. И пусть поклянуться все, что за ночь ни мне ни моим людям, не будет зла. И… — я посмотрел на отца и матушку. — Мне горько, что в отчем доме я, словно бы чужой, а родной брат более всего хочет убить меня, но ранит жену мою.
Мать уже уронила меч и рыдала на плече отца. Годята тоже явно не был равнодушен. Младшая сестрица стояла бледная, младший брат не понимал, что происходит.
Я подошел к матери. Поклонился. В моих руках было золотое украшение. Это одно из немногих драгоценностей, что получилось найти некогда на захваченном корабле торговца, ставшего пиратом.
— Прими, матушка. Знайте с отцом, что я уважаю и люблю вас. Но так сложилось, что должен я честь свою отстоять. Не будет этого, меня застрелят, как утку. Но я твоей крови, отец, я не могу терпеть унижения, — сказал я.
— Займешь мой второй дом. Там разместятся большая часть твоих людей. И да рассудят вас боги завтра по утру, — сказал отец, когда мать с новой силой стала плакать.
* * *
Константинополь
29 августа 530 года.
Две женщины стояли на террасе галереи Дафны Большого Императорского дворца в Константинополе. Их лёгкие, просвечивающиеся, туники развевались под порывами ветра, врывающегося в покои императора Юстиниана с моря.
Две женщины с идеальными телами, которых вожделеют почти все мужчины, стоит лишь увидеть столь совершенную красоту. Они были демоницами в ангельском обличье. И даже сейчас дразнили императорских букеллариев одним своим видом.
Но, как бы ни старалась Антонина, жена дуки Месопотамии Флавия Велизария, выглядеть эффектнее подруги — императрицы Феодоры, — это никак не получалось.
Императрица Феодора — это слом всех понятий о том, что римские патриции — какие-то «другие люди», Богом которым уготовано быть красивее, статнее, образованнее. Они, дескать, всегда благородные поведением. Выросшая в конюшнях ипподрома, имея крайне предосудительное прошлое, Феодора стала поистине величественной женщиной, с которой не мог сравниться никто.
Красота Феодоры поражала. Тёмные пышные волосы, лоснящимся каскадом спадающие ниже плеч. Упругая, высокая грудь императрицы была не менее острой, чем её природный дар — острота ума. И дело было уже не в красоте — а в самой женщине, ее железном характере. Решительная, властолюбивая, она всегда знала, как поступить. Или, точнее, чувствовала, что нужно сделать, чтобы её муж — император — становился поистине великим.
На террасе, кроме двух красивейших женщин империи и трёх охранников-букеллариев,