Дурак. Книга 2
Зачин
Дурак
Книга 2
Идет смерть по улице, несет блины на блюдце.
Кому вынется — тому и сбудется…
«Про дурачка», Гражданская Оборона
* * *
Старик открыл глаза.
Над ним нависало пасмурное тяжелое небо, точно такое же, какое было… сколько прошло времени? День? Неделя?
Он никогда не мог понять, на сколько уходил. Да и где блуждало то, что осталось от его ведогня, в эти долгие часы, тоже не помнил, но знал одно.
Возвращение неминуемо.
Воздух обжигающими толчками ворвался в пересохшее горло, разворошил все внутри сотнями невидимых когтей, заставил закашляться. Хрипло, надсадно, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Старик перхал, лежа на спине, не пытаясь даже приподняться. Знал, что нынче в нем нет никакой мочи пошевелить даже пальцем, не то, что обороть тело и заставить себя привстать.
Бесполезно.
Так и лежал, распластавшись в стылой грязи, и исходил горлом, пока совсем не иссяк. Сквозь обильно проступившие слезы, стекающие теперь кривыми ручьями по морщинистым вискам, он еле различал голые корявые ветви с редкими жухлыми листьями.
Где-то вдалеке зашлась граем ворона.
— В-воды, — собравшись с силами, слабо взмолился старик и надолго затих, прислушиваясь к каждому шороху. Но вокруг был лишь слабый шелест леса, гулкий, монотонный, да поскрипывание покачивающихся стволов. Даже ветер, осенний бродяга, не желал приносить лишних звуков. Старик подождал еще, вновь собрался с духом и выдавил: — Воды!
После чего опять надолго зашелся надсадным кашлем.
Пока он боролся с очередным приступом удушья, внутри него копилась злоба, привычная и давно знакомая. Где носит этого сопляка? Неужто струсил малец и дал стрекача? Небось и гусли забрал! Зря, ох зря тогда решил расщедриться и одарить оборванца дорогим инструментом — теперь поминай, как звали. Недаром говорила та бабка, у которой пару лет назад удалось сторговать сиротку за сущие пустяки — не балуй мальца, держи в строгости, ни одежи, ни монеты не сули, иначе накличешь беду. И ведь исполнял старик все верно, как завещано было, а вот поди ж ты, не удержался раз. Уж больно мальчонка ладно по струнам бренькал. Даже у него сердце порой щемило…
Даже у него.
Лежа на мерзлой земле и втягивая воздух (осторожно, словно горячую похлебку), старик думал.
Да, малец точно сделал ноги. И вроде винить было не за что, чего с мертвецом сидеть рядом, дожидаться, пока поднимется да сгрызет, а все же не уважил, не проводил в последний путь. Хотя, с другой стороны, хорошо, что не закопал…
Порой и такое случалось.
А выбираться из неглубоких могил дело, скажу я вам, муторное и малоприятное. Так что тут может оно и к лучшему. В то, что малец побежал за подмогой в ближайшую деревню, не верилось совсем, уж отличить труп хладный от раненого тот смог бы легко. А уж неживым он пробыл какое-то время точно.
Впервой что ли.
Невольно старик задумался, а сколько уж раз он погибал и возвращался с тех пор, как… Память больно хлестнула обжигающим батогом, зло, без пощады. Где твое величие, дед? Где власть? Все твое наследство лишь смерть без конца и… и память.
Старик давно потерял счет времени, махнул рукой на месть и попытки вернуть былое. Пусть это остается молодым и сильным, а он устал. Так и бродил по белу свету без цели, без мечты, без конца.
Хотя, если так разобраться, концов-то как раз было уйма. Легких и тягостных, случайных и совсем дурных. Уходил он разными путями — голод, стужа, голодные звери, лихие людишки или же излишне ретивые в подозрениях селяне, хмельной корчмарь, гнилая балка, пожар… Всего и не перечесть.
Именно этим он и занимался каждый раз по возвращению.
А что еще делать, коль нет сил пошевелиться, да и рядом никого, кто мог бы пособить.
— В-воды! — просипел вновь старик, закатывая глаза и слегка запрокидывая голову. Обветренные губы жадно хватали несуществующую чарку, кадык на горле судорожно дергался, но это все был лишь морок.
Он знал, что сейчас не уйдет. Так и будет страдать, пока кто-то не протянет ему живительной влаги. Какова вероятность, что в пустом осеннем лесу вскорости объявится какой путник с бурдюком? То-то же. Опять, значит, куковать подснежником до весны, а там люд по ягоды потянется в леса, авось сыщут. Ну или за хворостом кто соберется из забывчивых, если уж совсем повезет.
Ничего больше и не остается, кроме как лежать, стенать да перебирать в памяти былое. Вот ведь незадача какая случилась. И надо было заподозрить неладное — ну откуда в глухомани раскисшей, да еще и прямехонько к ним, бродягам, выйдет гостьей-подругой боярыня богатая? Надо было, да не успел…
«А ладно она меня заколола, — с легким уважением подумал старик. — Моим же ножичком, да с одного разу. Очень справно!»
Он медленно моргнул, ощущая под веками резь, и вновь посмотрел на серое небо. Но там, в грозовых высях, не было никакого дела до лежавшего в грязи старика с забавными седыми косичками, заплетенными на северный манер.
Несчастный осторожно набрал воздух и выдавил, что есть сил:
— В-воды!
И тут же опять надолго закашлялся.
* * *
Ихолка брела по лесу уже который час.
Внутри девочки росла досада. В вязанке хвороста почти не прибавлялось, а осенний короткий день неумолимо клонился к закату. И оттого малышка все чаще с тревогой поглядывала на пасмурное небо и прислушивалась к тишине леса. Не хватало еще на волков набрести. Тятя хоть и дал лапку-оберег от серых хищников, а все же боязно было так, что спасу нет. То и дело подмывало девчушку бросить все, развернуться и мчать, что есть мочи, обратно к урочищу. Пусть уж лучше заругают, хворостиной отходят, а все жива. Собиралась, да только все одно шла вперед — худо без топляка, а до зимы уж рукой подать.
Ветки как назло выискивались все гнилушки да труха, словно дедушка леший за что-то осерчал на малышку и попрятал всю годную падь. Попадались, конечно, и хорошие, добрые сучья, но были они так велики, что ни утащить, ни уволочь их без топора никак было нельзя. Вот и шла Ихолка все дальше вглубь чащи, с сожалением вздыхая над каждым более не менее сухим бревнышком. Как-то не сложилось в их семье ни одного мальчишки,