[1] Обабиться — родить девочку. Считалось очень почетным, так как тем самым в мир являлась тоже будущая мать, продолжательница жизни.
«Эх, доля девичья,» — пробормотала Ихолка подслушанную у старшей сестрицы присказку, подобрала очередную корявую веточку и долго, с тщанием, ее разглядывала, пока вдруг не почудился ей какой-то шорох.
Тихо ойкнув и тут же прикрыв ладошкой рот, девочка заметалась меж кустов. Куда, ой, куда ж деваться. На дерево лезть? Так в зипуне да подвязках и не вскарабкаться никуда. А в овраге точно достанут. Бежать? Авось уйти сладится.
Ослепленная накатившим страхом, Ихолка не сразу сообразила, что шорох не походил на приближающегося зверя, да и вовсе не казался теперь чем-то опасным. Девочка на миг замерла и с испугом стала вслушиваться.
Тихо.
Ничего кроме привычного далекого скрежета да легкого гула ветра в верхах. Может, почудилось? Однако почти тут же звук повторился. Еле различимый, шел он откуда-то из чащи, чуть поодаль тропинки, и теперь кроха была уверена, что не походил он на приближение зверя. Даже на суету зайца или копошение ежика. То ли вздох, то ли стон. Или голос?
Совсем слабый, еле различимый.
Почти тут же Ихолка вновь ойкнула, но уже не от страха, а от тревоги. Может, кто в беде оказался. Понесло в лес, как и ее, да и случилась какая напасть. Ногу повредил аль под дерево попал. Тятя рассказывал, что часто балует нечисть лесная, на путников или грибников могут легко ствол трухлявый обрушить. Это, конечно, коль гостинцев не оставил на пеньке на опушке, хотя, бывает и просто злом да озорством промышляют.
Пока девочка вспоминала наставления тяти, из глубины зарослей опять раздался слабый зов, и Ихолка, забыв про все, сбросила со спины чахлую перевязь с хворостом и поспешила на помощь.
Человека в беде бросать нельзя! Чуры не простят.
По крайней мере, так матушка сказывала. Хотя кто они, эти самые чуры, девчушка понимала плохо. Что-то баяли старики в деревне, да только не слушала она, в толк не брала.
С полчаса Ихолка металась среди хоровода кустов и деревьев. То и дело она останавливалась и из раза в раз прислушивалась. Слабый стон то приближался, то удалялся и девочка уж было решила, что попалась на уловку Блуда или озорство Попутника, но тут она внезапно выскочила на небольшую полянку.
Прямо посреди, в слякотной коросте, распластался старик. Даже несмотря на то, что был он изрядно перемазан грязью и кровью, Ихолка сразу узнала его — совсем недавно захаживал он к ним в урочище. Сказания баял да пел песни, душевные такие, щемящие. Был с ним еще мальчонка странный, оборванец. Гусляр. Только вот теперь его нигде не было видно.
Ойкнув от вида старика, девочка тем не менее шустро подбежала и склонилась над телом. Прислушалась.
Бедняга совсем был неподвижен. Морщинистая темная кожа на его лице сделалась пепельной, похожей на кору дерева. Черты старца заострились, резче обозначились скулы и нос, а глаза совсем запали. Ихолка уже видела такое, когда пару зим назад уходила бабка Стасья, и потому первой мыслью было — опоздала! Вон, и не дышит уже.
Девочка стала медленно отползать от мертвеца, она не хотела ни мгновения задерживаться на полянке. А то как еще встанет умраном, как накинется. Нет уж, бегом, бегом домой! Порядком уже страха натерпелась. Авось, коль про такое расскажет, не сильно отругают. Порешив твердо, что уж лучше получит хворостин, чем сгинет в чащах, Ихолка собралась наутек, когда вдруг в запястье ее вцепилась сухая, узловатая рука.
Крепко. Намертво!
Ни жива, ни мертва от ужаса, девчушка только и могла, что тихо скулить и раз за разом безнадежно пытаться высвободить руку, пока не глянула мельком на лицо мертвеца. И тут же остолбенела, забыв даже подвывать.
На Ихолку смотрели глаза. Живые.
Сухие губы покойника разлепились, треснули в нескольких местах, выдавив темные капли крови, и из черного провала рта раздалось слабое:
— В-воды!
Не сразу, ох не сразу оцепеневшая от ужаса девочка смогла понять, что мертвец вовсе и не мертвец. И что просит несчастный о помощи. Видать, ранен крепко. Так и сидела, пока рука на ее запястье не сжалась еще сильней.
Ихолка ойкнула.
— Ох, да-да, дяденька сказитель, я мигом, я сейчас!
С этими словами девочка полезла под отворот зипуна и выудила оттуда небольшую долбленку, наполненную холоднющей колодезной водой. Хватка старика разжалась, и малышка принялась откупоривать затычку. От волнения и пережитого страха пальцы плохо слушались и справиться удалось не сразу, но все же, как дело сладилось, Ихолка осторожно приподняла голову несчастного и поднесла сосуд с водой к губам раненого.
Он пил долго и жадно, шумно глотал и дергал кадыком. В какой-то миг девочке показалось, что долбленка давно пуста, однако старик все лакал и лакал. Но наконец-то он отстранился от подставленного сосуда, утер рот тыльной стороной ладони и неожиданно легко сел.
С удивлением обнаружив, что воды в ее долбленке убавилось едва ли на четверть, девочка ошарашенно глядела на старика. Тот же, весьма приободренный теперь, улыбнулся и сказал хрипло:
— Спасла ты меня, девочка. Ох спасла! Уж, думал, пропадать тут буду до весны.
Она не придала значения странным словам сказителя, мало ли какую глупость начнешь нести, оказавшись на краю гибели, и лишь тихо спросила:
— Ты ранен, дядечка? — И кивнула на окровавленную грудь старика. — Давай-ка я тебя в урочище наше провожу. У нас знахарь ого-го какой, вмиг подлечит! Или ты тут погоди, я сбегаю за подмогой, ладно?
Сказитель только молча покачал головой, не сводя глаз с девочки. В какой-то момент ей показалось, что было в его взгляде что-то недоброе, страшное.
— Не надо лекаря, кроха! — улыбнулся он, обнажив желтоватые зубы. — Мне уже гораздо лучше.
Старик вдруг стал озираться по сторонам и вскоре потянулся куда-то вбок, выудив из грязи небольшой нож, лезвие которого было черно от запекшейся крови.
— Вот и мой ножик нашелся, — еще шире улыбнулся он и вновь зыркнул на съежившуюся девочку.
— Я, наверное, пойду, дядечка, — тихо пролепетала Ихолка. — Уже темнеет. Тятя заругает. Вы… вы коль надумаете, то