И все трое надолго задумались, пытаясь осознать всю глубину мысли Разлямзи.
— А ты голова! — наконец протянул задира Еропка. — Я бы вот тоже про сапоги нипочем не написал!
— А то! — важно подбоченился старшой, уперев руки в боки. — Ладно, братцы, чего курицу за гузно щупать, айда дальше. Ох, чую, чую я, что добрая ждет нас добыча впереди! Не просто так наткнулись мы на эту трещину в скале, явно схрон чей-то!
Злыдни гнусно захихикали и от чувств стали хлопать друг друга по плечам, по бокам. Делали они это с каждым разом все сильнее, настойчивее, а потому очень скоро дело все же дошло до драки. И лишь через полчаса троица двинулась дальше по громадным скошенным от времени ступеням вглубь пещеры, в гулкую безвестность тьмы.
Бересту с записями, что они нашли прямо тут, недалеко от входа, бросили тут же. Не с собой же ее таскать, вещь явно бесполезная. Ни слова про сапоги!
Только кору да уголь перевели зря.
Подземные залы оказались прямо-таки целым лабиринтом, а потому злыдни даже потеряли счет времени, сколько довелось им проплутать среди промозглой сырости. Впрочем, мелким пакостникам такое было вовсе не в новинку, да и сами они, частые обитатели мрачных ям и подкоряжья, чувствовали себя почти как дома. Непроглядная мгла и вовсе не была помехой — небыльники прекрасно могли обходиться даже без крохи света. Дело злыдней темное, коварное, а потому и места такие сродни. Это только всякий людь любит палить свои огни жгучие, миру чуждые.
После долгих мытарств в бесконечном, казалось, хороводе проходов, ответвлений и закоулков, заканчивающихся тупиками (будто те, кто сооружал эти рукотворные пещеры, совсем не хотел, чтобы кто-то сюда дошел… или вышел), вся троица все же выбралась в некую просторную залу. И теперь они, потеряв дар речи от окружавшего их величия и давящей мощи, лишь взирали вокруг, разинув рты.
А посмотреть тут было на что.
Под огромными каменными сводами, уходящими словно ребра неведомой чудо-рыбы на много саженей куда-то вверх, в непроглядную темень, простирались хоромы. Круглая площадка была таких размеров, что троица мелких злыдней казалась посреди нее будто три муравья, забравшиеся на пень. Пол и стены странной пещеры были исписаны неведомыми письменами, такими древними и забытыми, что даже башковитый Баляба (единственный, кто из всех небыльников мог читать не по слогам) не смог разобрать ни черточки. Да и все колонны, сводчатые ребра и плиты не были похожи ни на какие из встреченных когда-либо построек. А надо сказать, что век злыдня долог, и на нем повидать он успевает очень много — от примитивных каменных урочищ волотов до плетеных юрт-нор кочевников псоглавцев. Злыдни они ж кружением к месту не привязаны, по белу свету немало бродят, пакости творят. Вот и трудно их поразить чем, а тут…
— Да-а-а! — протянул Разлямзя, невольно присев от оторопи. — Экые палаты!
Впрочем, Еропка уже пришел в себя и теперь недовольно ворчал, скребя копытом каменную плиту:
— Что палаты, что палаты? Тут сапогами и не пахнет!
— Тут я согласный! — вздохнул Баляба. — Из поживы тут только каменюки эти да закорючки на стенах. Выходит, что…
Но договорить он не успел, так как Разлямзя шикнул, схватил лапой за морду братца и развернул куда-то в сторону дальней стены. Все трое разом примолкли и уставились на застывшую вдали тушу. Там, во мраке, замерло, паря прямо в воздухе, громадное тело. Было оно жирным, неказистым, перекошенным. Под выпирающим пузом болтались, не касаясь пола, короткие щуплые ножки, по обоим же бокам месива складок туловища безвольно свисали две руки — одна худая, куцая, не толще ноги злыдня, вторая же походила на бесформенный навал мышц, жира, каких-то опухолей и нарывов и была она почти до пола. Венчала же все это безобразие мелкая голова с брылями щек и невероятно длинными веками, больше похожими на лишнее мясо, наросшее прямо поверх глаз. Под грязными сосульками черных редких волос можно было разобрать железный кованый ошейник, а на руках и ногах чудища виднелись кандалы такого же металла. Даже отсюда было видно, что все путы испещрены мелкими узорами. Точно такими же, как на стенах. Однако все цепи, что крепились к железным узам, просто висели вниз, ниспадали на пол, где и валялись. Видать, раньше-то все это было надежно закреплено за неимоверное множество колец, вмурованных в стену позади неведомой твари, но все это теперь отчего-то полопалось, обвалилось и пришло в полную негодность. И на фоне всего этого особо жутко смотрелись вырезанные прямо на отвратительном животе непонятные черточки, потому как светились они и переливались огнем. Будто были лишь прорехами, и сквозь них можно было подглядеть, как там, внутри чудища, полыхали раскаленные угли.
Не в силах пошевелиться, злыдни так и пялились на неподвижную махину, когда вдруг палец на руке, той, что была уродливой, дернулся, и по зале гулко прокатился тяжкий стон.
Не описать словами, с каким визгом и суетой заметались мелкие небыльники. Они голосили, врезались и отталкивали друг друга, искали куда бы спрятаться в пустой пещере. В жуткой панике они напрочь позабыли, в какой стороне был вход, который их сюда привел, а потому троица продолжала скакать по плитам, вереща и мешая самим себе.
Так продолжалось с четверть часа, пока до небыльников все же не дошло, что ничего, собственно, не происходит.
Все так же уходят каменные ребра-своды вверх, все так же пестрят вырезанные по стенам узоры, все так же недвижной молчаливой громадиной замерло чудище у стены с кольцами. Не шелохнется.
Поняв, что зря подняли вой, злыдни сели в кружок и стали совещаться. Порой то один, то другой из них поднимал голову, будто потревоженный суслик, и с опаской поглядывал на тварь у стены. Не накинулся ли, не пробудился.
Троица держала совет.
— А я говорю, он спит! — ворчал Еропка, от волнения обгрызая кривой желтый ноготь. — Вот и уносим ноги, пока целы! Это вообще что за живность такая? Что-то не припомню я этакой невидали на своем веку.
Разлямзя нахмурил редкие бровки и согласно закивал:
— Тут я с задирой согласный! Не слыхивал я про чудище такое. Это ж какого он племени. Да и, походу, давно он здесь. Видали, эк его сковали! Явно опасный! — Но тут, судя по его просиявшей морде, старшому пришла в башку светлая мысль, и он радостно