Сновал люд по заботам своим, суетились, будто мураши-трудяги. Голосила малышня босоногая, галдели бабы, выбравшись из изб по хозяйственным делам, хоть чуток солнышку бока подставить, кряхтели на завалинках седобородые старики да ворчуньи бабки, удалецки гыкали молодцы, бахвалясь друг перед другом в дурнине, кто тяжелее бочку в амбар вкатит да молчали хмуро стражники в дозоре подле частоколов. Последним бдить особливо надо было, хлеб свой отрабатывать. В любой момент ведь могут или мертвяки полем пойти, или какая упырица попробовать за дитем малым пробраться. Так что и взгляд их был хмур, и брови насуплены, и копья востры.
Дом он охрану любит.
И восседал у своих хором куцых староста Кривоня, щурил глазки от лучей ярких, причмокивал влажными губами да прятал в куцых усишках гримасу раздражения. Недоволен был голова, вечно недоволен. Хоть и занял сей важный пост он лишь год назад, приняв деревянный обруч власти от умирающего верховодца, а все ж быстро пресытился он своим назначением. Хотелось ему большего, подвигов хотелось, славы! А много ли соберешь, когда вся твоя вотчина с десяток подворий да дюжины храбрецов с деревянными кольями, что они гордо именуют копьями? То-то же. А дух Кривони жаждал чего-то… былинного! Да только где взять-то…
Всем ладная была деревенька та, не лучше, не хуже многих других, раскиданных на бескрайних просторах Руси Сказочной, кроме одного. Выпала недоля урочищу сему несколько дней назад изгнать злыдней-приблуд. Мало ли пакости всякой водится да блуждает, а эти вроде и не самые гнусные, ну подерутся с домовыми, ну опрокинут ведро с удоем, да только ворожей местный взбеленился. Уперся бараном — гнать, мол, надо негодников. Изводить! Ну так вещий человек, ему виднее. Спорить никто не стал. Вот и погнал ретивый волшбарь небыльников, да так рьяно, что только копытца злыдневы сверкали да визги раздавались. Вымели нечисть приблудную и позабыли.
А зря.
Потому как от пещеры, прозванной давно меж селян лютой, к деревне шла та самая недоля. Летела, парила, восседая на загривке огромного уродливого чудища.
Вот-вот в ворота постучит.
— Ух, братцы! Вот сейчас мы и сведем счеты-то, шишки-елочки!
— Покажем людишкам, как всяких ворождунов спускать!
— Со всех сапоги…
— Да угомонись ты!
— Ты это кому кулачишко под нос тычешь, а?
Сыпятся тумаки, врезаются костяшки в оскаленные пасти, впиваются кривые зубы в длинные уши, лупят частой дробью копыта… Или, говоря на языке злыдней, проходит мудрое собрание в теплой, братской обстановке. И нет никакого дела той твари, что парит по дороге, что на ее спине устроили возню да дебош три небыльника. Летит себе наугад, в ту сторону, куда цепью дернули.
Один пыльный поворот, другой, вот и показались из-за холмика, поросшего цветастым северным разнотравьем, верхушки частокола. Злыдни как по гудку горна перестали дубасить друг друга и расселись чинно, мирно, как ни в чем не бывало. Еропка, уже изрядно навострившись управлять чудищем, дернул за ржавое кольцо, правя к воротам урочища.
— Устроим шороху! — довольно просвистел Баляба и осторожно проверил, не шатается ли подбитый зуб.
— А енто, — вдруг спохватился задира Еропка, — а как страшила людев-то поколошматит? У него ж, поди, всю башку отбило, сами видите, что в черепушке теперь явно пусто, в теремке-то.
И он выразительно постучал кулаком по макушке чудища. Двум братьям даже показалось, что они и впрямь расслышали негромкий гул внутри уродливой головы.
Примолкли. Призадумались.
Пока тварь на немалом ходу, словно печка-самоходка, неслась прямиком к проходу в селение. Уже бегали по частоколу приметившие приближение неведомой напасти стражники, затворяли ворота, крепили засовы. Загудел тревожно горн, оповещая народ о скорой беде, заголосили где-то за пределами бревенчатой ограды мужики, завизжали бабы, заплакали перепуганные суматохой детишки.
А злыдни все думали, чесали синюшные лысины, морщили лбы.
Чудище даже и не думало останавливаться. Там, где любая разумная гадина охолонулась бы, попробовала силушку аль грозиться стала, эта махина просто-напросто снесла своей тушей и ворота, и часть частокола вместе с пристроенными к нему дозорными лестницами, погребя под ними пару замешкавшихся стражников.
— Так енто! — воссиял вдруг Разлямзя, в очередной раз доказывая свою мудрость. — Вы, братцы, его видели-то? Страховидло ж такое, что от одного вида все разбегутся и…
Стрела просвистела совсем рядом с головой гордо голосившего старшого, оцарапав ухо и обдав ветром. Злыдень перепуганно пискнул, съежился и зарылся в нечесаные лохмы великана. Который на тот момент уже замер прямехонько посреди селения, не долетев до капища пращуров каких-то два десятка локтей. Остановили ли его силой своей предки или же Еропка ненароком дернул цепь, то никогда уж не будет доподлинно известно. Да и кому оно надо.
Вторая стрела вонзилась прямехонько в щеку чудища, ушла в мягкое тело чуть ли не до оперения. А злыдни с ужасом взирали, как от развалин ворот в них целят из тугих луков. Только и успела троица, что схорониться за могучей спиной исполина, как воздух наполнился жужжанием доброго десятка стрел. Оно-то понятно, что злыдню урону сильного не будет, а все же неприятно. А уж если наконечник железный, то жечься будет с полгода, коль не больше. Нет уж, лучше схорониться. Так и замерли братья, повиснув на цепях и зажмурившись, пока все не стихло.
Выглянули из-за плеч великана.
И лишь единый стон отчаяния вырвался из трех маленьких кривых ртов.
Поняв, что стрелы не наносят невиданному чудищу никакого вреда (тело твари было истыкано так, что напоминало теперь разрядившегося в гусиные перья ежа), люди ринулись в рукопашную. Точнее, очень осторожно и неспешно окружали никак не реагирующего урода.
Выставили копье.
Шли.
Еще миг, другой, и вонзятся острые стальные жала в брюхо, порвут плоть…
И тут злыдни, не приученные к ратному делу, не