Полкан, которому явно польстили слова об ужасе и трепете, подался назад, горделиво распрямился и манерно огладил громадной ладонью рыжую бороду. Кажется, купец попал точно в цель и знал, как усмирить гневного стража.
— Ты, обозник, — чуть смягчившись проворчал он, — своих жеребят в стойле держи. Зашибет кто походя.
Молодой купец часто кивал, поддакивал и уже совал что-то, видать, мзду, в опустившуюся ладонь. Так сказать, чтобы загладить оплошность и считать случай исчерпанным. Полкан взвесил небольшой мешочек, хмыкнул и уже совсем потеплевший к нарушителям, бросил:
— Прудить — в степи! Не здесь!
После чего развернулся всем своим громадным телом и неспешно потрусил прочь по дороге. Продолжать объезд, значит. Отер же, все еще не придя в себя и провожая взглядом чудище, вдруг понял с ужасом — конелюдь и впрямь шел абсолютно бесшумно. Ни топота, ни хруста, ни скрипа ремней. Лишь небольшие облачка пыли да втоптанные в землю следы копыт указывали, что только что он был здесь. Вот уж точно диво! Этакий подберется, ты и не заметишь.
Насладиться возвращающимися глупыми мыслями юноше не дали. Молодой купец резко развернулся и дернул сидящего за локоть, поднял того неожиданно легко и ловко. Не занимать силушки было явно. Он зыркнул на все еще растерянного Отера и зло прошипел ему прямо в лицо:
— Каждый раз говорю себе, коль берешь нового человека к полканам, то в первую ночь приковывай дурня к телеге, вяжи цепями. И каждый раз думаю, нет, ну этот-то с головой! И ошибаюсь! Не терпелось, да? До завтрего погодить не мог? Поглазеть надобно на полканов! Вот насадил бы он тебя на копье, башку твою непутевую на утро на пике выставил и был бы прав. Они на это дело очень спорые. — Он выдохнул и добавил чуть мягче: — Эх, лебеда, не ты первый, не ты последний. Будет тебе наука поперед куры в суп не лезть. А теперь пшел в лагерь.
Говорить, чтобы молодец не повторял ночных похождений, не стал. Итак видел, что парню хватило за глаза, и теперь будет он смирный да тихий. Купец слегка толкнул парня в спину, и оба тихо двинулись прочь от шатров к спящему постою.
Парень шел впереди и думал — ладно сложилось, что не заподозрили дурного. И впрямь, мало ли какая любопытность одолела молодого, захотел на дивных конелюдей поглядеть из сказок. Что взять с дурака.
Уже забываясь сном, усталый и все еще дрожащий после испуга, Отер приметил себе две вещи. Первое — вызнать про сокровища можно, не дикие полканы, не зверье лютое аль нежить безмозглая. Вторая — всегда надо держать ухо востро. Хотя уши как раз тут не особо и помогут, вон как неслышно гарцуют степняки.
Как там сказал купец? Братья ветра? Видать, не привирал.
Где-то в ночи устало пересвистывались дозорные.
* * *
Утро занялось хлопотами и суетой. Отер оглянуться не успел, а все содержимое телег уже перекочевало за пределы края улуса и теперь было разложено напоказ под одним из многочисленных навесов. Юноша очень быстро потерялся в пестром хороводе шатров, тропинок и натыканных тут и там шестов, а потому даже под страхом смерти он не смог бы сказать, как выбраться отсюда, и где вообще находился их развал.
Почти весь день все обозники были заняты делом, отмеряли куски тканей, зазывали покупателей и заядло торговались с то и дело подходящими полканами. Последних, надо сказать, днем оказалась в стане просто тьма. Они толпились у развала, грубо бранились меж собой, терлись лошадиными боками. Все рослые, громадные, статные и оружные. И все мужики! К слову, был этот табун неимоверно шумным — топали тяжелые копыта, скрежетали куски доспехов и перетяжные ремни, скреблись пышные бороды, басило множество голосов. Это не говоря уже о запахе, терпком крепком духе конюшен. Хотя Отер за время похода уже свыкся с этим чадом — очень быстро от всех обозников стало нести так, и тогда юноша еще и подумал, что наверное так он и запомнит запах степи. Не сухой ветер, уносящий душистое цветение диких трав, не дурманящую свежесть скорой грозы, а аромат потных тел, людей и животных. Вот также было и тут, среди полканов.
Глядя на жарко торгующихся конелюдей, на их низкие раскатистые крики и хруст костей под тяжестью могучих мышц, юноша начинал было думать, уж не приснилось ли, не привиделась ли ему вчерашняя ночная вылазка. Уж больно ненастоящим казался теперь тот полуночный страж-полкан, беззвучно скакавший прочь. Может и впрямь, прикорнул у костра, да и почудилось невесть что. Но стоило ему встретиться с хмурым взглядом молодого купца, как все сомнения в реальности давешних событий мигом отпадали.
И все же Отер не удержался. Между делом подошел к хозяину обоза, улучив момент, когда тот не был занят подсчетом барыша, и шепнул невзначай:
— Скажи, милчеловек, а отчего ты меня стражу на поживу не оставил? Монету бы сохранил, в траты не впал. Небось, почти всю мою плату за меня же и выложил?
Торговец отвлекся от сверки каких-то записей на берестяной ленте, поднял глаза на парня, и на короткий миг во взгляде его скользнуло что-то похожее на теплоту. Он огладил жидкие еще усы и вздохнул:
— Сказать по чести? Мне до тебя-то дела нет. Хоть и выплатил ты место в караване, да только я уж трижды пожалел, что тебя, непутевого, взял. — Он отвлекся, кивнул коротко какому-то пронесшемуся мимо полкану, но почти тут же продолжил: — Да только в Ржавой степи одно ценится дороже всего. Дороже злата, серебра, жизни и меча булатного. Молва! Дурная аль добрая, каждый ее сам себе добывает. Оставь я тебя ночью, не выторгуй у дозорного-мздоимца, и увидели бы поутру все твою голову дурную на одном из вот этих самых шестов. В назидание, так сказать. Все бы увидели, смекнул? И полканы, и мои обозники. Увидели бы да прикинули палец к носу — неужто купец Милад из Керста-острога людей своих не бережет так? Прямо бы не сказали, да вот скорые птахи слухов полетели бы перед нами. В каждое бы оконце постучали, на каждом крыльце поскакали от Радоши до Багр-острога. Чик-чирик. И косился бы мне вослед каждый, недобро бы косился. А в следующий раз, как навострился бы я с товаром ехать к полканам, аль