Денщик уносит самовар в залу.
А н ф и с а (проходя через гостиную). Милые, полковник незнакомый! Уж пальто снял, деточки, сюда идет. Аринушка, ты же будь ласковая, вежливенькая... (Уходя.) И завтракать уже давно пора... Господи...
Т у з е н б а х. Вершинин, должно быть.
Входит В е р ш и н и н.
Подполковник Вершинин!
В е р ш и н и н (Маше и Ирине). Честь имею представиться: Вершинин. Очень, очень рад, что, наконец, я у вас. Какие вы стали! Ай! ай!
И р и н а. Садитесь, пожалуйста. Нам очень приятно.
В е р ш и н и н (весело). Как я рад, как я рад! Но ведь вас три сестры. Я помню — три девочки. Лиц уж не помню, но что у вашего отца, полковника Прозорова, были три маленьких девочки, я отлично помню и видел собственными глазами. Как идет время! Ой, ой, как идет время!
Т у з е н б а х. Александр Игнатьевич из Москвы.
И р и н а. Из Москвы? Вы из Москвы?
В е р ш и н и н. Да, оттуда. Ваш покойный отец был там батарейным командиром, а я в той же бригаде офицером. (Маше.) Вот ваше лицо немножко помню, кажется.
М а ш а. А я вас — нет!
И р и н а. Оля! Оля! (Кричит в залу.) Оля, иди же!
О л ь г а входит из залы в гостиную.
Подполковник Вершинин, оказывается, из Москвы.
В е р ш и н и н. Вы, стало быть, Ольга Сергеевна, старшая... А вы Мария... А вы Ирина — младшая...
О л ь г а. Вы из Москвы?
В е р ш и н и н. Да. Учился в Москве и начал службу в Москве, долго служил там, наконец получил здесь батарею — перешел сюда, как видите. Я вас не помню собственно, помню только, что вас было три сестры. Ваш отец сохранился у меня в памяти, вот закрою глаза и вижу, как живого. Я у вас бывал в Москве...
О л ь г а. Мне казалось, я всех помню, и вдруг...
В е р ш и н и н. Меня зовут Александром Игнатьевичем...
И р и н а. Александр Игнатьевич, вы из Москвы... Вот неожиданность!
О л ь г а. Ведь мы туда переезжаем.
И р и н а. Думаем, к осени уже будем там. Наш родной город, мы родились там... На Старой Басманной улице...
Обе смеются от радости.
М а ш а. Неожиданно земляка увидели. (Живо.) Теперь вспомнила! Помнишь, Оля, у нас говорили: «влюбленный майор». Вы были тогда поручиком и в кого-то были влюблены, и вас все дразнили почему-то майором...
В е р ш и н и н (смеется). Вот, вот... Влюбленный майор, это так...
М а ш а. У вас были тогда только усы... О, как вы постарели! (Сквозь слезы.) Как вы постарели!
В е р ш и н и н. Да, когда меня звали влюбленным майором, я был еще молод, был влюблен. Теперь не то.
О л ь г а. Но у вас еще ни одного седого волоса. Вы постарели, но еще не стары.
В е р ш и н и н. Однако уже сорок третий год. Вы давно из Москвы?
И р и н а. Одиннадцать лет. Ну, что ты, Маша, плачешь, чудачка... (Сквозь слезы.) И я заплачу...
М а ш а. Я ничего. А на какой вы улице жили?
В е р ш и н и н. На Старой Басманной.
О л ь г а. И мы там тоже...
В е р ш и н и н. Одно время я жил на Немецкой улице. С Немецкой улицы я хаживал в Красные казармы. Там по пути угрюмый мост, под мостом вода шумит. Одинокому становится грустно на душе.
Пауза.
А здесь какая широкая, какая богатая река! Чудесная река!
О л ь г а. Да, но только холодно. Здесь холодно и комары...
В е р ш и н и н. Что вы! Здесь такой здоровый, хороший, славянский климат. Лес, река... и здесь тоже березы. Милые, скромные березы, я люблю их больше всех деревьев. Хорошо здесь жить. Только странно, вокзал железной дороги в двадцати верстах... И никто не знает, почему это так.
С о л е н ы й. А я знаю, почему это так.
Все глядят на него.
Потому что если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если он далеко, то, значит, не близко.
Неловкое молчание.
Т у з е н б а х. Шутник, Василий Васильич.
О л ь г а. Теперь и я вспомнила вас. Помню.
В е р ш и н и н. Я вашу матушку знал.
Ч е б у т ы к и н. Хорошая была, царство ей небесное.
И р и н а. Мама в Москве погребена.
О л ь г а. В Ново-Девичьем...
М а ш а. Представьте, я уж начинаю забывать ее лицо. Так и о нас не будут помнить. Забудут.
В е р ш и н и н. Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь. То, что кажется нам серьезным, значительным, очень важным, — придет время, — будет забыто или будет казаться неважным.
Пауза.
И интересно, мы теперь совсем не можем знать, что, собственно, будет считаться высоким, важным и что жалким, смешным. Разве открытие Коперника или, положим, Колумба не казалось в первое время ненужным, смешным, а какой-нибудь пустой вздор, написанный чудаком, не казался истиной? И может статься, что наша теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной.
Т у з е н б а х. Кто знает? А быть может, нашу жизнь назовут высокой и вспомнят о ней с уважением. Теперь нет пыток, нет казней, нашествий, но вместе с тем сколько страданий!
С о л е н ы й (тонким голосом.) Цып, цып, цып... Барона кашей не корми, а только дай ему пофилософствовать.
Т у з е н б а х. Василий Васильич, прошу вас оставить меня в покое... (Садится на другое место.) Это скучно, наконец.
С о л е н ы й