– Уходите, – я умоляю почти слезно, готовый упасть на колени. Их преследование становится невыносимым. – Что вам нужно?
Но они молчат. Находят одну-единственную нить, серебрящуюся в блеске луны из окна. Неожиданно тучи исчезают, позволяя ночному светилу залить комнату природным мерцанием. Мне страшно, что сейчас все оборвется. Ноги подкашиваются, и я снова падаю на скамейку, словно меня пригвождают к месту. Страшно так, что я не могу вдохнуть и наверняка бледнею от этого. Одна из них – силуэт повыше и пошире в плечах – ласково выпускает мою нить из рук. У них все еще нет лиц, но я чувствую их настроение.
– Что вам нужно?
И вновь мой вопрос остается без ответа. Я и так его знаю, он всплывает сам собой. Им нужна моя жизнь, а я не готов с ней расстаться. Кое-как я все-таки поднимаюсь. По полу все еще стелется туман, и мне кажется, что под ним нет плитки, а мои ноги увязнут в странной пучине. Но под ними твердо, и я в два шага оказываюсь у двери, молясь, чтобы за ней меня не поджидала третья норна. Но нет, там пусто и светло, поэтому я ныряю в проход, закрываю дверь раздевалки и прижимаюсь к ней спиной. Из-под нее перестает валить туман, и мне думается, что если сейчас я приоткрою дверь, то там никого не будет.
Это не может быть больное воображение, но мне в жизни никто не поверит. Ноги перестают дрожать, а холод резко испаряется, уступая место теплу, возвращая пространству комнатную температуру. Представляю, как на улице морозно, но не возвращаюсь за курткой, благодаря все высшие силы за то, что ключ от комнаты оказывается в кармане штанов. Про мокрые волосы забываю тем более, вспоминая о них, только когда касаюсь прядей перед выходом. Толкаю дверь к выходу из комплекса, и лютый мороз впивается в щеки, шею, тело, забирается под футболку. Главное, не схватить ангину после, но даже перед страхом болезни я не готов вернуться в раздевалку, боясь встретиться с двумя тенями.
Где же третья?
Преодолев сначала недалекий путь по улице, показавшийся бесконечным из-за холода, а потом пару лестничных пролетов и мрачных коридоров в столовую и обратно, я оказываюсь в блаженном тепле комнаты. Я незаметно умыкнул пищу, хотя обычно выносить ее не разрешают, и теперь сжимаю в еще влажных пальцах зеленое спелое яблоко и йогурт, которым планирую полакомиться перед сном.
В комнате, как всегда, меня накрывает ощущением чужого присутствия. Оно не дает мне дышать. Сегодня кажется, что матрас Юстаса чуть продавлен от долгого лежания, хотя на нем точно никого не могло быть, книжки будто стоят не в том порядке, в котором я их оставил. Уже не замечаю грани между больным воображением и реальностью, поэтому, когда сажусь на кровать и со мной рядом оказывается Юстас, я не удивляюсь. Только сердце в груди болезненно екает и под ребрами колет от страха.
– Оставь меня, пожалуйста, – молю я, чуть повернув в его сторону голову. Вижу на его запястье белую нить, которая еще, наверное, не успела превратиться в ожог. На трупе был такой, на той же самой руке.
Кожей чувствую, что он усмехается – по-своему, особенно хищно и дико.
– Сначала ты должен ответить, – он говорит, но его голос будто скрежещет, звучит зловеще и постоянно прерывается. Словно от порывов ветра, которые разносят речь Юстаса по всей комнате, заставляя звучать в каждом уголке. По коже бегут мурашки и никак не прекращаются, я ежусь и хочу забраться под плед, но от оцепенения не могу пошевелиться.
– Мне не за что отвечать, – почти скулю, все-таки заваливаясь на бок и укладывая голову на подушку. – Юстас, убирайся. Я больше не могу.
И правда не могу. Силы заканчиваются, они уже за красной отметкой «критично», и мне неоткуда их брать. Спорт не приносит удовольствия, сон беспокойный, аппетита нет, и хобби я все растерял. Больше не смотрю с одногруппниками фильмы, не читаю для удовольствия, не гуляю по зимнему кампусу и не любуюсь снегом. Я монотонно и беспрестанно разгадываю чертовы загадки, которые ненавижу, и пытаюсь понять, за что мне все это.
Он продолжает сидеть, и я выбираю тактику игнорирования. Я в шаге от того, чтобы сорваться. Беру телефон и набираю Норе, с которой мы наконец обменялись номерами. Молюсь, чтобы она не спала.
«Нора, мне кажется, я больше не могу. Все очень запуталось. Я не справляюсь».
Так прошу ее о поддержке, хотя сам толком не знаю, чем она может мне помочь. И что в целом может мне помочь. Закрываю глаза, которые тут же становятся влажными, ресницы слипаются между собой, а слезы катятся к вискам, теряясь где-то в кудрях. Не вижу Юстаса, но он сидит и донимает меня одним своим присутствием.
– Расскажи, – просит он, а я только хнычу и отмахиваюсь.
Неожиданно под боком вибрирует смартфон, и я достаю его.
«Все скоро закончится, – пишет Нора. – Потерпи. Чуть-чуть».
Она будто знает, о чем говорит, знает, что происходит. Внутри от ее сообщения становится легче, словно тяжелые оковы падают, и это необъяснимо. Слова обладают силой, но ее – особенно. Я улыбаюсь краешком губ, стирая слезы со щек, и пару раз удивленно моргаю от неожиданности. Юстаса нет. И даже нет ощущения его присутствия. В комнате тепло и спокойно, только на кровати лежит развязанная нитка.
Я мягко подцепляю ее пальцами и приподнимаю в воздухе, а потом осторожно, словно ведомый кем-то, повязываю себе на запястье. Становится спокойнее, тревога унимается и, превратившись в тусклое и еле заметное облачко, исчезает вовсе. Становится слишком хорошо и спокойно, я даже мечтаю о том, что смогу сегодня поспать.
Тянусь за яблоком и с громким смачным хрустом его откусываю. Приятная сладость чуть кислит, мякоть вяжет язык, но я все равно чувствую себя довольным. Желудок урчит от голода, и я жалею, что не остался на ужин. После сообщения Норы даже мысли о норнах меня оставляют, хотя я все еще гадаю, почему с ними не было третьей.
В комнате тихо, легко дышится, размеренно идут часы. Я, упав на подушку, закрываю глаза