За спиной образовался шум. Ничего еще не закончилось! Из-за скалы, прилепившейся к обрыву, возникла любопытная парочка. Волосатик с пистолетом пинками гнал Уланова! Он покрикивал, отвесил моему мужу тяжелую затрещину. Уланов пробежал пару метров, упал на колени. Он жутко выглядел, весь в грязи, в листве (впрочем, и Вернер, сверзившийся с обрыва, был не лучше). Волосатик встал как вкопанный — вот так явление. Оба-на! Сразу стрелять не стал, видимо, моя фигура не внушала опасения. Обычная трясущаяся баба, давно потерявшая пистолет. О судьбе приятелей он пока ничего не знал. Плотоядно оскалился, подошел ближе.
— Не стреляйте, — попросила я. — Этот человек мой муж…
Волосатик засмеялся. Что-то взвыл Уланов. Бандит повернул голову. За моей спиной грохнуло. Я чуть не оглохла! Волосатик повалился с простреленной головой. Не худший, наверное, вариант — умереть в приподнятом настроении…
— Прости, — проворчал Вернер, взбираясь на обрыв. — Сразу выстрелить не смог, тут хрен поднимешься…
Да ладно, дело житейское. Ноги подкашивались, но я стояла. Как-то чересчур для одного дня, который недавно начался… Уланов начал соображать, забегали глаза.
— Эй, стоять, — спохватился Вернер, вскидывая ствол. — Неправильное движение, Алексей Романович, и вам придется-таки распрощаться с зубами.
Дались ему эти зубы? Майора замкнуло. Уланов брел во главе процессии, опустив голову. Судно под названием «Барбосса» стояло на том же месте. Других членов команды не было — давно бы прибежали на звуки веселья. И все же мы сохраняли меры предосторожности. Я наблюдала за яхтой, пока Вернер затаскивал шлюпку в воду, а Уланов лежал носом в песок. Переправка моего супруга на «Барбоссу» сопрягалась с некоторыми трудностями. Но мы их преодолели. В самых ответственных сценах снова фигурировали наручники. Судно обследовали за несколько минут. Уланова загнали в трюм и закрыли в нем. Вернер колдовал в рубке, проверял количество горючего, сверялся с картами и приборами, несколько раз включал радиостанцию — отправлял и принимал сигналы. ФБР не возвращалось. Но надо было спешить. Я не пошла по каютам — не хотела знать, чем жили и дышали мертвые люди. Здесь же, в рубке, у дальней стены имелась кушетка, на нее я и рухнула без задних ног. Работал двигатель, яхта куда-то шла. Я металась в беспамятстве. Если это был сон, то какой-то беспощадный. Вскакивала, смотрела на широкую спину Вернера, стоящего за штурвалом, успокаивалась, снова падала. Иногда он покидал свой пост, садился на краю кушетки, гладил меня по голове. Пару раз нагнулся, поцеловал.
Когда я очнулась в очередной раз, за окном властвовала темень. Море штормило, шел дождь. Эта сказка про белого бычка начинала утомлять. Но теперь стихия не разгулялась, все было умеренно. Яхту трепало, но она шла, Вернер крепко сжимал штурвал. Спросил, не хочу ли я поесть — меня чуть не вытошнило от таких слов. Это продолжалось целую вечность. Мы обогнули половину земного шара! За нами никто не гнался, не перекрывал дорогу с сиренами и мигалками. Очевидно, это и был тот самый обещанный «коридор». Иногда я поднималась, поддерживала руками тяжелеющую голову — и снова валилась. В какой-то момент я почувствовала, что мы никуда не плывем. «Барбосса» стояла. Некое судно ткнулось нам в борт, затопали ноги по палубе. В рубку ворвался страшный негр! Я закричала от ужаса. Но негр улыбался, сунул Вернеру ладонь, похожую на лопату. «Не волнуйся, дорогая, это свои, — успокаивал Вернер. — Подожди минутку, сейчас они перегрузят нашего пассажира из трюма…» Я уже не помнила, что за пассажир и почему его нужно перегружать. Но «дорогая» — это неплохо. Потом он спустил меня с капитанского мостика, передал в чьи-то сильные руки. Я перелетела через два борта, опустилась на лавку. Это был удлиненный скоростной катер. Корма была открытой, с сиденьями. Имелась возможность спуститься в каюту — судя по всему, небольшую. Теперь я знала, какие они — обещанные кубинские парни. Такие же, как американцы, — белые, черные, серо-буро-малиновые. А еще улыбчивые и безрассудные. Дул сильный ветер, дождь лил почти горизонтально. Вернер спустил меня вниз. Там были два помещения, в одном стонал Уланов, в другом — я. И здесь путешествовала в горизонтальном положении. Катер мчался с бешеной скоростью, рассекая волну. И уже казалось, что это никогда не кончится. Снаружи взволнованно переговаривались люди. Звучала испанская речь. Слова не доходили, но интонация была красноречивой — создалась угроза. За нами кто-то гнался. Или пытался перехватить. Это длилось минут двадцать. Лодка мчалась на максимальной скорости, рулевой выжимал из двигателя все возможное. Потом донесся смех, и в каюту спустился Вернер.
— Спишь? — пошутил он, присаживаясь рядом. Потрогал голову — нет, все в порядке, температуры не было. — Все штатно, — сообщил Вернер, — нас пытался перехватить американский сторожевой катер, но мы выиграли эту гонку. Дальше дорога свободна, это уже кубинские воды. Минут чрез пятнадцать будем в порту. И это ВСЕ, дорогая Софья Андреевна.
Я обняла его руку и расплакалась…
Эпилог
Юленьку очень волновало: придет ли сегодня дядя Олег. Придет ли папа, ребенок уже не спрашивал. Это было грустно, но кто виноват? Я тоже хотела знать, придет ли сегодня дядя Олег. По идее должен, учитывая, что вчера мы подали заявление в загс. А сегодня утром нарочный доставил письмо из МИДа, в котором извещалось, то меня готовы восстановить на работе, да еще и с повышением. Чувства при этом были самые противоречивые. Ну конечно я вернусь на свою работу! Не посудомойкой же идти. Только кто бы при этом настроения прибавил…
Я готовила ужин, периодически бегала в детскую, потом курсировала мимо окна в гостиной, откуда просматривались подходы к подъезду. Снова что-то жарила, тушила. Села отдохнуть на табурет, и лучше бы не садилась — минувшие события накрыли с головой…
Гавану я помнила плохо, все-таки настигла температура. Видимо, нервное — потрясло и перестало. Была гостиница, улыбчивая горничная, вид из окна на мусорку и пальму. Был самолет из аэропорта имени Хосе Марти в столицу нашей родины. В детали перевозки «объекта» меня не посвящали. Подозреваю, Уланова везли нерегулярным рейсом. Москва встретила проливными весенними дождями. Куда пропал Вернер, ума не приложу. Я с пустым кошельком металась по Шереметьево, пока не взяли под ручки