— Здорово! Сколько лет, сколько зим!
Я сразу узнал Антона Ивановича Лопатина, хотя не видались мы с 1938 года. Теперь он генерал-лейтенант, а тогда командовал Белоглинским полком (позднее Чонгарской дивизией), в котором я был парторганизатором, а затем — комиссаром. Он мало изменился, только виски побелели да тонкие морщинки побежали по его строгому энергичному лицу. И даже старая привычка сохранилась — жестикулировать при разговоре указательным пальцем правой руки. Тонкий и длинный палец этот постоянно то грозил, то указывал, то предупреждал. Сейчас этот палец нацелился на меня:
— Ты вроде плачешь, Антон?
— Да, Антон Иванович, — признался я, — сами катятся. Наверное, нервы разболтались от всяких переживаний.
— Понятно… Мне говорили, что ты партизанил.
— Партизанил…
И, как водится в таких случаях, я рассказал о себе. А потом начал он. Во время войны Антон Иванович командовал армией, от Сталинграда дошел до Берлина — было о чем рассказать, было что послушать… Но я вдруг, неожиданно для самого себя, рассмеялся. У Лопатина сердитые складки пролегли поперек лба.
— Ты что? То слезы, то смех. Опять — нервы?
— Нет, просто вспомнилось…
Мне, и в самом деле, вспомнился старший лейтенант Бородавкин, командовавший в Белоглинском полку саперным взводом. Человек был со странностями, нередко получал выговоры, взыскания — и никак не мог исправиться. Одна из его странностей состояла в том, что к месту и не к месту он обязательно спрашивал: «…разрешите задать вопрос?» А за тем вопросом — еще и еще. Откуда только брались у него вопросы!.. Однажды, когда саперы занимались строевой подготовкой, Лопатин сделал ему замечание, а он, даже не дослушал: «Товарищ полковник, разрешите вопрос». Лопатин не выдержал: «Не разрешаю!.. Ты, батенька, думаешь, что государство нам деньги платит за твои вопросы и за наши ответы? Игрушки нашел! Думаешь — другой заботы нет?.. А кто будет работать?..» Большой, почти саженного роста, полковник наступал на маленького лейтенанта, строгий палец его мелькал во всех направлениях, грозя, указывая, предостерегая, и казалось, что вот-вот он, как на уроке фехтования, поразит растерявшегося противника.
Я напомнил этот эпизод Антону Ивановичу, и сердитые складки на его лбу разгладились, уголки губ и уголки глаз тронула улыбка.
— Да-а, — задумчиво протянул генерал. — Где-то он теперь — Бородавкин? Где вообще старые наши белоглинцы?
— Про Чепыженко ничего не слыхали? — спросил я.
— Чепыженко? Нет. Он, кажется, был в укрепрайоне на Полесье. Но зато Мишку Торгашева встречал. Помнишь — начальником штаба был? Погиб Торгашев в Сталинграде. Он там морской бригадой командовал. И погиб… А Шалимов…
Мы вспоминали. В разговор втягивались другие — знакомые и еще не знакомые нам соратники, кавалеристы, служившие когда-то вместе с нами в Чонгарской дивизии. Потом от воспоминаний незаметно перешли на другую волновавшую тогда всех нас тему. Война окончилась, а мы — военные, как мы? Что мы? Само собой разумеется, что запасников демобилизуют. Они ждут не дождутся этого. Но ведь и многие кадровые тоже надеются на демобилизацию. Всем было ясно, что тут играют роль и ранения, и болезни, и возраст, и, наконец, просто усталость. Работа военного — профессионала — очень нелегкая работа, особенно во время войны. Сердце начинает пошаливать, нервы сдают, и хотя уходить на покой еще рано, необходима перемена работы. Некоторые кадровики собирались идти в народное хозяйство — строить и восстанавливать разрушенное. «Это сейчас нужнее всего», говорили они. Другие хотели еще послужить. Они знали, что армию надо перевести на мирные рельсы — это потребует большой работы, опытных и дельных командиров. «Рано еще отдыхать, — говорили они. — Война кончилась, но оборона Советского Союза продолжается». Так примерно думал и Антон Иванович. Ему уже перевалило за пятьдесят, а он не хотел оставлять армию.
— А ты куда, Антон? — обратился он ко мне.
— Куда назначат, — ответил я. — Не представляю себя вне армии.
* * *
И вот назначили — командиром стрелкового полка. Я ожидал чего угодно — только не этого. Ну, добро бы, еще кавалерийский полк или хотя бы танковый — это мне ближе. А в стрелковых частях за два десятка лет, проведенных в армии, служить мне не приходилось. Когда объявили приказ, я даже растерялся немного, но вспомнил наставление давнишнего моего учителя комиссара Чепыженко: «Если хочешь быть военным по-настоящему, никогда не просись и не отказывайся». И я не стал отказываться, не стал жаловаться. Смущенно выслушал поздравления друзей и начальников, неуверенно поблагодарил и обещал, как водится, оправдать оказанное мне доверие.
Да, я его оправдаю, сделаю, что могу. Пусть я не пехотинец — привыкну, превращусь в пехотинца. И ведь я приеду не на пустое место: полк укомплектован, люди работают, и, вероятно, каждый знает свое дело. По образцу кавалерийского Белоглинского полка я старался догадаться, старался представить себе, что ждет меня в этом — стрелковом. В первую очередь — будущие мои товарищи, помощники по работе. Представлялось, что меня обязательно встретят отечески суровый, безошибочно разбирающийся в людях комиссар Чепыженко, энергичный, влюбленный в свою работу начальник штаба Торгашев. Вместе с ними рассудительный Гудыма, и шумливый Иванов, и даже Бородавкин, прикрывающий ненужными вопросами свое безделье. Старые знакомые. Не белоглинцы, но такие же, как в Белоглинском, — и хорошие, и плохие, с которыми можно будет сработаться и легко будет работать.
Так я думал. И какой-то отклик на свои мысли услышал в словах командующего округом, который принял меня перед моим отъездом. Это был человек с большим военным и жизненным опытом — солдат первой мировой войны и солдат революции. Он предупредил меня, что работа предстоит трудная, очень трудная, подчас даже труднее, чем было на войне, но теряться нельзя и неоткуда ждать помощи: надеяться надо только на себя и на тех людей, которыми я буду командовать. Надо суметь подойти к ним и нельзя отрываться от них — они всегда помогут решить любую, самую сложную задачу. Этот совет я крепко запомнил, уезжая к новому месту службы. А насчет трудностей остался при своем мнении. Я знаю разницу: многие вопросы, от которых мы просто отмахивались по ту сторону фронта — не до них было, — нуждаются теперь в разрешении; многое усложняется, и ни от чего нельзя отмахнуться. Но если во время войны