Разумеется, изучать людей, разгадывать их способности, намечать их будущую партизанскую специальность — дело нелегкое. Но еще труднее распознать врага, скрывающегося под маской друга. Это и должен был делать Василенко. Командуя «пятой базой», приучая людей к партизанскому быту, он присматривался к ним. Кажется, тогда назвал его кто-то «начальником бдительности», и название это, точно определявшее его работу, прочно вошло в наш обиход. Он знал, что нельзя затягивать испытательный срок, но и торопиться с выводами нельзя и, конечно, нельзя оскорблять подозрениями человека, может быть ни в чем невиновного. Тут помимо наблюдательности и терпения требовалась безукоризненная тактичность.
Однажды он доложил мне, что двое из его подопечных подозрительны. Как и в истории с Тимониным, никаких определенных фактов он не знал, но что-то почти неуловимое в их наружности, в их словах, в их поведении заставило его насторожиться.
— Я не могу передать их в боевые отряды, — мрачно сказал «начальник бдительности», — и у себя держать не могу— обижаются.
— Попробуем разобраться сообща, — ответил я. — Приведите одного из них завтра, поговорим. Чтобы не было сомнений, скажите, что мы хотим дать ему особое поручение.
Человек, приехавший на другой день с Василенко, был высок ростом и плечист. На нем был серый немецкий китель, гражданская кепка и польские, с высокими задниками, сапоги — обычная в Партизанских условиях одежда. Входя, он расправил складки вдоль пояса; китель его был аккуратно застегнут на все крючки, а лицо чисто выбрито. Я сразу отметил это — люблю воинскую аккуратность. Держался он скромно, но уверенно, такого случайным вопросом не смутишь. Разговаривая с ним, я даже подумал, что Василенко на этот раз ошибся. Вот только глаза этого человека мне не понравились: выпуклые, серо-оловянные, с маленькими острыми точками зрачков, какие я замечал у пьяных. Но он был трезв и спокоен.
Когда после разговора он вышел, а Василенко задержался на минутку, я сказал «начальнику бдительности», что ничего подозрительного не вижу, но все же посоветовал задержать этого парня на «пятой базе», продолжая наблюдение. Я верил василенкиному чутью.
А когда ушел и Василенко, в землянку ворвался один из бойцов Картухинского отряда.
— Дядя Петя, — заикаясь от волнения, выпалил он, — тот человек, который поехал с Василенком, у немцев переводчиком был. Я его видел в Барановичах.
— Вот это да! Вернуть его надо! Обоих!
И опять Василенко распутывал клубок, и опять, несмотря ни на какие увертки, преступник вынужден был сознаться. Он немец, но родился в России, из немцев Поволжья. Фамилия его Гейнц. Он не только был у фашистов переводчиком, но окончил специальную школу и был подослан к нам с той же целью, что и Тимонин. Шпионские донесения он посылал на имя того же Панасюка.
— Так я и знал! Да кто он такой, этот Панасюк? Где он?
Но и Гейнц знал о Панасюке не больше Тимонина.
— А кто еще с вами работал? Здесь, у нас?
— Я один. Никого больше не знаю.
— А Казик? — Василенко обернулся ко мне. — Дядя Петя, немедленно надо послать за другим. Прикажите, чтобы привезли с «пятой базы» Казика, там знают.
Посланные мной люди уже не застали Казика на «пятой базе»: он скрылся, сообразил, должно быть, что если потянули его приятеля, то и ему не сдобровать. Но очной ставки и не потребовалось: Гейнц, видя, что запираться дальше бессмысленно, рассказал и про Казика. Да, он не тот, за кого себя выдавал. Назывался бежавшим из концентрационного лагеря поляком, и даже поляки ему верили, а на самом деле украинский националист, агент гестапо, сотрудник Гейнца в его черном деле.
Относительно Казика мы дали указание ковельским подпольщикам, и вскоре группа железнодорожника Бориса ликвидировала предателя. А вот Панасюка, возглавлявшего, очевидно, шпионский центр, ни мы, ни подпольщики не могли обнаружить. Правда, группа Бориса отыскала в Ковеле человека, носившего эту фамилию, — бывшего петлюровского офицера, но тщательная проверка и наблюдение за ним показали, что ни с немцами, ни с националистами он не связан и даже относится к ним враждебно.
— Белое пятно, — вздыхал «начальник бдительности», — недоработка. Каждую минуту можно ждать от этого Панасюка новых пакостей.
Мысль о Панасюке не давала покою Василенко даже в минуты отдыха.
Я уже упоминал, что партизаны любили в свободное время и спеть, и сплясать, и послушать музыку. Стихийно возникали у нас импровизированные концерты, вечера самодеятельности. Однажды, июньским вечером 1943 года, приехал я в лагерь Анищенко и застал там Василенко. «Начальник бдительности» сидел на бревнышке перед командирской землянкой и, подыгрывая себе на гармошке, выводил бархатным басом:
О чем, дева, плачешь, о чем, дева, плачешь,
О чем, дева, плачешь — слезы горькие льешь?..
Народу вокруг собралось порядочно — все свободные люди отряда; и сам Анищенко подпевал, грустно склонив голову. Дело у меня было неспешное, и я присоединился к слушателям.
— А вы бы повеселее, — попросил кто-то.
Василенко тряхнул светлым чубом и передал гармонь Анищенко.
— Это у него лучше выходит. Давай-ка, Саша, саратовские.
Анищенко не стал отказываться: он тоже был умелым баянистом.
Теперь я не помню слов, но это были партизанские частушки на самые злободневные темы — и бытовые, и политические; и запевали их несколько человек — так повелось в отряде.
Настроение сразу изменилось.
— Теперь в самую пору сплясать. Сыграйте гопака, товарищ командир.
— Верно! Дайте круг! Василенко попросим!
И Василенко пошел по кругу сначала мелким плавным шагом, потом быстрее, потом вприсядку, а там уж и разобрать нельзя было, что у него пляшет: плясали ноги, плясали руки, плясали плечи; казалось, даже глаза и брови, даже губы и щеки принимают участие в пляске.
— Вот это настоящий гопак, — одобрил стоявший рядом со мной старичок, партизанский сапожник, запомнившийся мне еще по тимонинскому делу. — Я и не видал такого с тех пор, как молодым был.
Кругом прихлопывали в ладоши. Думалось, что о войне позабыто, что ничто уже