Пришлось мне принимать командование. Я остальных об этом уведомил и специальный наш сигнал передал матросам. Со значением: дело дрянь, братцы, давайте, поднажать надо. И мои мужички поднажали! Р-р-раз – одному мерзавцу загнали снаряд за шиворот. Два – другому всю надстройку обрушили. А третьему вообще корму разорвали и оружейный погреб сдетонировали так, что весь крейсер ух-х-х – и вмиг под водой скрылся. Тут у разбойников поджилки-то затряслись. Развернулись они и как кинутся драпать безо всякого порядка. Пираты – они же как шакалы тангарийские: трусливые и подлые. Им бы только беззащитные суда грабить.
Видела бы ты лицо Рожерро, когда мы его на шлюпке с линкора сняли. Весь аж трясётся от злости, а сказать ничего не может, победа ведь. Но самое главное знаешь что? Через неделю к нам прямо в Хассинопу делегация с островов пожаловала и привезла самого Жёлтого Барона в трюме, с руками в узлах и с кляпом во рту. Передали, что оверлорды раскаиваются за рейд и просят не устраивать им карательных походов. Я же говорю – шакалы. У них кто сильный, тот и прав, никакой дисциплины. И никуда эта зараза до сих пор не делась, так что флоту хорошие офицеры нужны позарез. Такие, как Стаффлз. Я Винсента видал ещё лейтенантом: этот парень своё дело хорошо знает. Поэтому помни мои уроки, когда служить пойдёшь.
– Батюшка Кнехтин, да я ведь на штатском хожу. Женщин на флот не берут.
– Это правда. Женщинам на флоте никак нельзя, это конец дисциплине будет. Матрос станет не об обязанностях думать, а только о том, как бы в укромном уголке с бабой своей уединиться.
Луна без дольки холодно и безмолвно светила в ночном небе. Рассеянная речь Джона Кнехтина журчала без остановки, а Агния слушала и размышляла. Ей припомнились старые, выцветшие фотографии, обнаруженные при уборке в каморке старика. На одной из них молодой Кнехтин стоял на светском вечере – настоящий воин с пышными усами и грозным взглядом. Мечта любой женщины, от которого нынче остался только остов, да и остов вот-вот унесут волны в забвение, и не останется вообще ничего. И всё лишь потому, что адмирал раздал все свои деньги матросам, а пенсий в Содружестве не существовало.
Второй раз сердце девушки кольнуло ощущение нестерпимой неправильности всего происходящего вокруг. Она стиснула зубы и навалилась на стальную решётку.
Когда Лисса, раскрасневшаяся от танцев, протиснулась во флигель, Агния успела переодеться в повседневное и прикорнуть в кресле. Услышав шум двери, она очнулась от дремы и подняла голову.
– Ну как? Успех? С Ружером.
– Ах, Ружер невероятно мил, хоть и застенчив до невозможности. Такой милашка. С ним было очень, очень приятно проводить время. Забитый он, правда, очень, видать, отец его сильно муштрует. Я, кстати, уверена, что уже давно ему нравлюсь.
– Прекрасно! Он сделал предложение?
– После одного вечера? Конечно нет. Влюбись он в тысячу раз сильней, всё равно такой человек, как Ружер, не совершил бы безрассудства.
– Так надо было брать за рога! Сказать прямо: так и так, один гад обещал на мне жениться, всю учёбу водил за нос, а под конец ушёл под ручку с другой. Можно же было…
– Нельзя, Аг. У нас так не принято.
Лисса, сняв браслеты, стояла у зеркала и рассеянно вертела их в руках. Агния тихо вздохнула и подошла обнять подругу. Взгляд погружённой в себя блондинки бродил по комнате.
– О, смотри. Пока нас не было, почту доставили.
– Что, правда? – Агния оторвалась от Лиссы и удивлённо взглянула на три конверта, лежащих на её столе. – Действительно. И как я сразу не заметила.
Лисса, взяв своё письмо и вскрыв конверт, передала нож Агнии. Ещё не начав резать бумагу, Агния по каллиграфическому почерку уже догадалась, от кого первое послание и что в нём.
«Дражайшая Агния Синимия.
Пишу вам из Торч-холла. Лето уже коснулось наших экзотических и отечественных садов. Пышная майара поливает траву под собой нескончаемым потоком листвы всех цветов и оттенков. На мандарине созрели плоды дивной жизненной силы. Дядя не разрешает их срывать, и, к своему глубокому удивлению, я с ним согласен. Когда созерцаешь подобную красоту, даже любовь к сладкому отходит на второй план. Мандарины сии – словно маленькие солнца, ещё не разогревшиеся до ослепительного сияния, но уже таящие глубоко в своих ядрах жар космических энергий. Теперь, когда всё в садах цветёт и благоухает пышней, чем когда-либо, мне особенно полюбилось предаваться размышлениям в одной укромной беседке за каменным мостиком. В ней же я и пишу сейчас это письмо.
Здоровье моё удовлетворительно, и дядино тоже. Тепло июня отогрело даже его сварливую душу. В скором времени он рассчитывает взять меня на Лакританию для более пристального ознакомления с товарной и пассажирской коммерцией, что может весьма отсрочить продолжение нашей беседы.
На днях мне наконец выпал случай представить свои стихи в Столичном Обществе Поэтов. Впечатление от выступления показалось мне незначительным и поначалу вогнало в глубокую хандру. Впрочем, скорее всего, очень глупо и самонадеянно было с моей стороны рассчитывать на гром аплодисментов и вспышку литературного бессмертия.
Уверен, когда сие письмо дойдёт до вас, вы уже с блеском сдадите все экзамены. Тем не менее считаю своим долгом заверить: молитвы о вашем успехе лежат под моим сердцем.
Всё тот же.
Сигил Торчсон».
Агния зевнула. Каждое письмо Сигила было одинаково изысканно и бессодержательно. Вся интрига переписки заключалась в том, какой новый изворотливый эпитет придумает в следующем письме юный поэт.
Морячка сверилась со списком. Три письма, пора было уже строчить ответ. Но Сигил писал, что в ближайшее время будет недоступен.
«Подождёт до июля», – решила Агния и потянулась ко второму письму.
– Телеграмма. Адрес знакомый… да это же Грэхем! Странно, чего это Грэхем мне пишет?
Взгляд девушки побежал по коротким строчкам.
Лисса, вдруг почувствовав неладное, оторвалась от своего письма.
– Что? Что-то случилось?
Лист бумаги вылетел из рук морячки и залетел за стол. Агния вытянулась, рванулась наверх из кресла и развернулась. В лице её не осталось и тени сонливости. Его перекосило, схватило невидимыми пальцами, а правый глаз слабо задрожал.
– Агния…
– Грэхем пишет, отец умирает. Вернулся из моря больным. Надо бежать!
Ящик вылетел из стола. В воздух взвились фонтаном ставшие ненужными бумаги.
Агния успела ухватить расписание поездов.
– Первый поезд… через час десять…
Лисса, вжавшись в стену и похолодев от страха, взирала округлившимися глазами, как подруга вырвала из шкафа пальто, набросила