Но, помимо жажды убийства, она слышала и другой голосок. «Ну убьёшь ты судью, – пищал голос. – Ну, может, даже убьёшь охранников, если очень повезёт. А дальше что? Перебьёшь всех сотрудников Треста? Всех жандармов? Весь город?» И невероятным усилием воли она заставила колени разогнуться, пальцы разжаться, а жажду убийства откатиться чёрными волнами куда-то в глубину души.
Тут и судья заметил перемены в поведении клиентки.
– Ай-яй-яй! – Человечек отпрыгнул к своей спасительной трибуне со звонком, вызывающим двух полицейских. – Вы что задумали? Вы это оставьте! У вас всё равно ничего не получится! Прибежит охрана, и вас выпорют! Я, если хотите знать, могу вас и просто, без причины выпороть! Так что не провоцируйте!
Агния ещё с минуты переводила дыхание. Затем развернулась уходить. В суде делать было нечего.
Она хотела уйти с гордо поднятой головой, но не удержалась, покачнулась, и Джей Джеффрис тут же пристроился рядышком.
– Я помогу вам выйти. Похоже, вы просто перенервничали. Да и неудивительно, любой бы на вашем месте перенервничал. Шутка ли, шахты? Послушайте, юная леди. Я, правда, очень хочу вам помочь. Вы же сами видите, насколько вы мне симпатичны. Давайте мы запишем вам адресок… вот сюда, в блокнотик, да-с. Это один мой хороший друг, он собирает молодых девушек, попавших в беду из-за кризиса. Под его покровительством жандармерия вас не тронет. Вот только придётся поработать телом. Но ведь это всё равно не так плохо, как в шахтах сгинуть. Правда ведь? Юная леди?
Звездная жемчужина
Встроенные в обелиск посреди площади святого Григория Лакританского часы пробили семь ударов. На мостовую выкатил чёрный закрытый экипаж, запряжённый тройкой жеребцов. Возница потянул за уздечку, кони заржали, передние копыта их взметнулись ввысь, перенося тяжесть тел на копыта задние. Из экипажа под тусклый свет послеполуденного солнца шагнул доктор Бурах, бессменный корабельный врач «Косатки» собственной персоной. Он задержался, чтобы поправить примятый в поездке воротник, а когда экипаж тронулся с места, поспешно отошёл в сторону от пыли, поднятой колёсами. Доктор был человек аккуратный, настоящий джентльмен в положительном смысле этого слова. Неряшливости, небрежности он себе не позволял, и никакие социальные потрясения не могли заставить его сменить строгий костюм на более дешёвый, неказистый прикид. Такие, как он, были готовы экономить скорее на еде, чем на запасных перчатках или щётках для обуви.
Доктор шёл домой, и трость его глухо постукивала по камням, а серебряный набалдашник её, преподнесённый врачу Столичным Медицинским Обществом более десяти лет назад за проведённую на лёгких Августейшей особы опасную операцию, поблёскивал под слабыми солнечными лучами. Вокруг доктора огибал людской поток. Граждане спешили, некоторые бросали на Бураха сердитые взгляды уже только за то, что он идёт поперёк их толпы, а не бежит вместе с ними. Бурах не собирался присоединяться. Причина переполоха была ему известна: попутчик успел прожужжать врачу все уши о том, что со здания банка наконец-то сняли оцепление. Он и сам порывался соскочить с экипажа на главной площади, но врач смог убедить незнакомца, что, раз уж банкиры открыли простому народу доступ, то все деньги наверняка уже вывезены из города и спрятаны в каком-нибудь надёжном хранилище под защитой армейских частей. Поэтому сейчас доктор Бурах равнодушно позволял людской стихии огибать себя, а когда прохожие задевали его плечом, насвистывал им вслед первые строчки из знаменитой пьесы Шеклстона:
– Куда, куда стремитесь вы, безумцы?
Коврик у входной двери сполз вправо, подмял собственный угол, чем вызвал у доктора неодобрительное покашливание. Пришлось опускаться на корточки и поправлять. Записку врач сорвал с двери слегка решительнее, чем обычно.
Выходя из дома по любому поводу – даже на несколько минут в лавку за углом, – доктор Бурах всегда оставлял на дверном гвозде адреса, по которым его можно было найти. Вдруг в его отсутствие прибегут от больного в тяжёлом состоянии, требующем срочного медицинского вмешательства. На памяти доктора такая привычка дважды спасала жизни, и он продолжал неукоснительно ей следовать.
В просторной комнате, служившей одновременно прихожей, столовой и гостиной, из широкого окна напротив выхода открывался вид на задний дворик со скромным садиком. Скромным, впрочем, он как раз перестал быть сейчас. Ведь в начале лета цвела дальневосточная соларра, чьи редкие семена доктор Бурах купил на тангарийском чёрном рынке и бережно взрастил в чужой для дерева почве. Аромат порозовевших листьев просачивался в помещение сквозь приоткрытые ставни, а пышный пурпур налившихся жизнью бутонов, казалось, пылал ярче, чем язычки в настенных светильниках. Заложив руки за спину, перед окном стояла девушка и вглядывалась в пылающий пурпур. Чёрные волосы её волной ниспадали на плечи. Она не обернулась сразу при звуке шагов, а некоторое время продолжала стоять – живое бледное изваяние, гордое и тревожное.
Если доктор Бурах и удивился, встретив Агнию Синимию в своей гостиной, то виду не подал. Он спокойно снял шляпу и повесил на вешалку.
– Знай я про ваш визит заранее, капитан, прибрался бы в кухне. А то там беспорядок.
– Уже нет. Я всё убрала и приготовила обед. Раз уж приходится сидеть без дела. Здравствуйте, доктор.
Тарелки с картофельным пюре аппетитно дымились, заставляя живот доктора урчать. Он подавил желание накинуться на обед скорее, повязал вокруг шеи столовый платок, протёр салфеткой вилку с ножом и, только дождавшись, когда место за столом займёт его посетительница, сам сел обедать.
– Вам, право же, не стоило обременять себя. Я ещё утром, перед уходом, приготовил бутерброды для обеда…
– Которые я легко отыскала и слопала часу этак в третьем. А вот вам не стоило оставлять