Алекс подумал сперва, что ему померещилось. Должно быть, он так увлекся воображаемым концертом, что мозг сыграл с ним неприятную шутку.
Но когда он огляделся, то понял – звуки были реальные. Все в цеху, кто мог в этот момент отвлечься от работы, свистели и громко хлопали. И смотрели при этом на Алекса.
Он оторопел, стоя у входа, сжимая в одной руке защитные очки, а в другой каску.
В голове все еще грохотал новый трек, и, увидев перед собой толпу аплодирующих ему людей, Алекс на короткое счастливое мгновение целиком занырнул в иллюзию. Показалось, будто он не в производственном помещении, а на сцене. Ленты люминесцентных ламп над головой – софиты, металлические конструкции тут и там – техно-декорации, а все эти люди в ярко-синих костюмах – его поклонники, и они нарочно оделись одинаково, в фирменные футболки группы, потому что синий – его любимый цвет.
В груди и правда вспыхнула сверхновая, аж до искр в глазах, но тут кто-то ударил Алекса по плечу, и он очнулся.
– Ну даешь, Лёха! – заглядывал в лицо радостный Никитич. – Всех удивил! Ох и рисковый ты парень, а смотри-ка, выгорело дело! Поставил на место этого сопляка! А Игорь Петрович все-таки с большой буквы мужик! Макса своего и выгораживать не стал, попер при всех!
Алекс коротко выдохнул. Возвращаться в реальность было невыносимо больно.
Казалось бы, радоваться надо. Никто не сунул ему в зубы заявление, Лескова-младшего нигде не было видно, и весь цех, похоже, радовался будущему назначению Алекса. Разве что мрачный Георгич был не в восторге – потерял место для зятя.
Но Алекс чувствовал себя еще хуже, чем в день получки.
«Теперь, – обреченно подумал он, – я точно тут застрял».
Ему показалось, что он в металлической клетке где-то посреди адского пекла. Кругом искры, струи лазера, жар и мерзкие, ненавистные ему люди.
Они подходили к нему, хлопали его по плечу, пожимали ему руку, говорили, какой он молодец и что они всегда хотели именно такого руководителя.
Но Алекс помнил: эти же работяги еще день назад и пальцем не пошевелили, чтобы ему помочь. А теперь радовались, что мальчик на побегушках продолжит их обслуживать и подтирать за ними дерьмо.
Алекс терпеть этого не собирался. Он подождал, когда соберется побольше народу, и высказал:
– Не ждите, что и дальше сможете мной помыкать. Или что я буду закрывать глаза на ваши косяки. Кончился Лёха-принеси-подайка, ясно? И если еще хоть от кого услышу «Леший», держитесь. Из вас ни один не встал на мою сторону, так что не надо теперь лицемерить, как вы меня цените и уважаете. Вы все хотели в начальники Лескова-младшего, а не меня, и готовы были лизать ему зад. Теперь все будет по справедливости. Я не стану вас покрывать. За свои прогулы, недостачу, проблемы с материалом и выведенные из строя станки отвечайте сами.
Не дав никому ничего возразить, Алекс приступил к работе.
В цеху воцарилась такая мертвецкая тишина, какой он еще не помнил. Только металлический шум продолжал звучать на фоне, не разбавленный человеческим голосом. Атмосфера воцарилась мрачнее некуда. И даже главный местный сплетник, Никитич, не подошел к Алексу выведать, как-то прошел его разговор с начальником, и посмаковать подробности. Ни во время смены, ни на перерыве.
Слышались только шепотки по углам:
– Ты смотри, как загордился.
– Вот что власть с людьми делает.
– Нормальный был пацан, а теперь гонор свой показал, Лешим его не называй, видите ли.
Алексу было плевать на их слова. Он больше ни перед кем не робел. Да и не этого ли хотел от него Игорь Петрович? Чтобы Алекс стал жестче, чтобы смог держать производство в руках и следить за порядком.
Алекс весь день в свободную минутку заглядывал в телефон. Сперва даже не понимал, зачем, а потом осознал – он ждал сообщения от Ника.
Это стало бы поводом поделиться с ним новой песней. Алексу этого страшно хотелось, хотя он и понимал, что не готов зайти дальше. Сейчас он наконец-то стоял на твердом железном мосту, а музыка – это болото. Никогда не знаешь, получится ли не утонуть, прыгая с кочки на кочку, или хлюпнешь не туда и тебя утянет на дно.
Ник, конечно, не написал, а связаться с ним самостоятельно Алекс себе не позволил.
В тот вечер он надолго завис возле пункта обмена. Мерз, переминаясь с ноги на ногу, но все не решался нырнуть в оранжевый зев и погреться.
Небо впервые за долгое время было ясным, звездным, однако пришлось расплачиваться за эту красоту морозом, и ноги Алекса, обутые в тонкие осенние ботинки, были от этого не в восторге.
Он пропустил уже две маршрутки, пока стоял под винтажной табличкой, но почему-то не мог зайти внутрь.
Ему хотелось заглянуть к странному старику еще позавчера, сразу после разговора с начальником. Но Алекс будто боялся развеять иллюзию, разочароваться в мистической силе этого места и его хозяина.
«Может, я просто внушаемый, – думал он. – Отчаялся и готов был поверить в любую чушь. А если пойму, что сам себя накрутил, схватился за соломинку и нафантазировал, может, самовнушение перестанет работать. Не бывает же в самом деле мест, где за избавление от боли тебе дают что-то хорошее… Или бывают? Почему тут тогда толпа до сих пор не выстроилась? Может, многие просто не верят этому типу и уходят, а те, у кого сработало, о нем не распространяются?»
Пока он топтался на обледенелом тротуаре, докуривая пятую на сегодня, явно лишнюю, сигарету, кто-то еще подошел к пункту обмена и сунулся было к двери, но, заметив Алекса, притормозил.
– О-о-о! – раздался радостный голос. – Лексей Митрич!
Так Алекса называл только один человек на всем белом свете. Витёк. Тот самый однорукий бомж, карауливший заводских знакомых на остановке напротив.
Обычно Алекс замечал Витька еще до того, как тот приближался – по запаху. От него несло, как от ходячей помойки: немытым телом, мочой, потом и таким многослойным перегаром, что чудо, как он до сих пор не задохнулся от собственного дыхания.
Но теперь Алекс его не то что не унюхал, он вообще его не узнал. Это был абсолютно другой человек. Вместо торчащих из-под драной шапки сальных патлов и бороды, за которой не