— Видела, — тихо ответила я, не в силах отвести взгляд.
— Правда? — ахнула Скарлет. — А как она выглядела?
— У него были дикие волосы, как чёрное пламя, и глаза цвета дыма. И он был грустным и напуганным…
И хотел убежать.
Я видела это по тому, как были напряжены плечи Келлена и как твёрдо он стоял, сейчас он тоже хотел убежать. Спрятаться. Защитить себя. Но когда Кейт достала с пассажирского сиденья белую коробку с тортом и повернулась к нему, её ладонь прижалась ко рту, заглушая рыдание, я увидела, как тот маленький мальчик храбро шагнул вперёд.
И обнял свою маму.
Я тихо закрыла дверь, чтобы не мешать им, и повела Скарлет в дом.
— Но сейчас он намного счастливее, — улыбнулась я, и моё сердце было полно, как никогда прежде.
— Из-за печенья? — спросила она, слушая лишь вполуха и глядя в окно кухни на пастбище, лес и фиолетовую гору за ними.
— Именно, — рассмеялась я. — Добрый народ любит печенье.
Примечание автора
Надеюсь, вам понравился Devil of Dublin. Я знаю, что это была тяжёлая книга, но, работая над ней, я очень старалась открыться космосу и стать проводником для той истории, которая сама хотела проявиться. Я не строила сюжет. Не делала планов. Вместо этого я много гуляла, медитировала и смотрела в окно — и именно так я открыла для себя Гленшир, красивую вымышленную деревню, вдохновлённую перевалом Моллс-Гэп в графстве Керри, Ирландия. Я видела домики, выкрашенные в цвета конфет, и овец с нарисованными краской отметками, разбросанных по холмам. Я видела своего дедушку, стоящего на коленях на лугу с озорной искоркой в глазах. И я видела мистический лес за этим лугом, ведущий прямо к Фиолетовой горе в национальном парке Килларни. За исключением образа дедушки Пэта, я не собиралась включать в эту книгу ничего личного, но когда начала снимать слой за слоем с Гленшира, то обнаружила, что в этой земле зарыты секреты моей собственной семьи.
Настоящий дедушка Пэт был гордым ирландцем, который растил своих детей в тесно сплочённом ирландско-католическом районе здесь, в Соединённых Штатах. Их община сохраняла те же культурные нормы и традиции, что и в Ирландии того времени, а это означало, что вся их жизнь вращалась вокруг церкви. Моя мама и её сёстры учились в католической школе для девочек, каждое воскресенье ходили на мессу — если только не были при смерти, и никогда не получали никакого образования о сексе или репродукции. Поэтому, когда моя тётя Кейт забеременела в очень юном возрасте от влиятельного члена их церкви, её отправили в католический дом для беременных, управляемый монахинями, похожий на Дома матери и ребёнка в Ирландии.
Кейт сама была ещё ребёнком — растерянной и напуганной тем, что происходило с её телом, но с ней обращались как с преступницей. Беременным незамужним женщинам, и юным девушкам, в этом доме запрещалось выходить наружу, у них не было никакой связи с внешним миром, их подвергали насилию и принуждали к тяжёлому труду. Когда Кейт наконец родила, ребёнка у неё забрали сразу же. Ей так и не позволили узнать, что случилось с её дочерью и выжила ли она вообще.
Совокупность этих травм навсегда изменила Кейт. Потушила её свет. Погасила когда-то яркое будущее. О том, что с ней произошло, никогда не говорили вслух — только шёпотом, за закрытыми дверями, именно так об этом рассказала мне моя мама. Я росла, абстрактно зная, что где-то у меня есть двоюродная сестра, с которой мне никогда не суждено встретиться. Так было до тех пор, пока несколько лет назад мама не позвонила мне и не сказала слова, изменившие всё:
— Мне только что позвонили из какого-то католического агентства, они ищут Кейт. Сказали, что её дочь пытается её найти. Что мне делать?
Оказалось, что мою двоюродную сестру удочерила замечательная, любящая пара, которая дала ей имя Эрин. У неё было счастливое детство, она вышла замуж и родила своих детей. Но, узнав обстоятельства своего усыновления, Эрин прониклась глубоким сочувствием к своей биологической матери. Она нашла католическое агентство, которое помогает воссоединять матерей и детей, разлучённых в подобных церковных домах для беременных, и именно через них она нашла нас — а затем и Кейт.
Ничто никогда не сможет отменить тот колоссальный ущерб, который Кейт понесла в детстве, но возможность спустя столько лет стать частью жизни своей дочери и внучек дала ей огромное чувство завершённости и покоя. И, приближаясь к финалу этой книги, я поняла, что счастливый конец Келлена не будет полным, пока он не получит такое же освобождение.
Ещё один счастливый финал, о котором я рада рассказать: хотя последний Дом матери и ребёнка закрылся лишь в 1998 году — как раз после рождения Келлена, — с тех пор Республика Ирландия сделала огромные шаги вперёд в области прав женщин. Были приняты масштабные законы, защищающие экономическую и телесную автономию женщин, избраны две женщины-президента, и, по данным Всемирного экономического форума, Ирландия вошла в десятку самых гендерно-равных стран мира.
Католическая церковь также признала и принесла извинения за своё чудовищное обращение с незамужними матерями, а также за историю сексуального насилия над детьми. Были созданы агентства помощи жертвам — такие, как то, с помощью которого моя кузина нашла свою биологическую мать, введены политики нулевой терпимости, программы по безопасности, психологическое тестирование священников и проверки биографий всего церковного персонала, работающего с детьми.
Хотя впереди ещё много работы и исцеления, мне утешительно думать, что, если у Келлена и Дарби когда-нибудь появится своя — пусть и вымышленная — дочь, она вырастет в совершенно ином мире, чем тот, который знала Кейт. В мире, где у неё будут базовые человеческие права и свободы, доступ к репродуктивному образованию и медицинской помощи, и где она сможет стать кем угодно — хоть президентом Ирландии.
Но, разумеется, волшебный лес за домом у неё всё равно будет. Это же Гленшир.
Благодарность
Помимо моей тёти Кейт, на эту книгу вдохновили ещё двое очень разных, но невероятно важных мужчин в моей жизни. Один из них — мой добрый, обаятельный, влюблённый в магию рыжеволосый ирландский дедушка. А второй… Эдвард Руки-ножницы.
Эдвард Руки-ножницы был одной из моих самых первых детских влюблённостей, и я виню его создателя, Тима Бёртона, во всех загадочно молчаливых, потенциально