Она замолчала. Иллидан не двигался, не дышал.
— Я не знаю, что это было, — сказала Цахик. — Сны? Воспоминания? Видения того, что будет? Но я знаю одно: это не принадлежит нашему миру. Этого не было в памяти Тире'тана, которого я знала с рождения. Это принадлежит тебе. Чем бы ты ни был.
Тишина между ними была тяжёлой, как камень на дне реки.
— Ты расскажешь другим? — спросил он наконец.
— Что я им скажу? Что наш юный охотник носит в голове воспоминания о мирах, которых не существует? Они уже боятся тебя. Если я расскажу им это — они попытаются тебя убить.
— Попытаются, — повторил он с еле заметной улыбкой.
— И ты убьёшь их. Я видела достаточно, чтобы понимать: никто в нашем племени не сможет тебя остановить. Может быть, никто во всём лесу». Она выпрямилась, и её суставы хрустнули. «Но я не буду рассказывать, потому что хочу понять. Я слишком стара, чтобы просто бояться. Страх — для молодых, у которых ещё есть время убегать. Мне осталось не так много рассветов. Я хочу провести их, узнавая, а не прячась.
Прежде чем он успел ответить, занавес у входа отодвинулся. В хижину вошла Лала'ти.
Она выглядела так, словно не спала несколько ночей подряд — хотя с момента его ухода на испытание прошло меньше суток. Её глаза были красными, припухшими, биолюминесцентные узоры на коже потускнели, как у тяжелобольных. Она двигалась неуверенно, будто земля под ногами качалась, и Ка'нин, вошедший следом, поддерживал её за локоть.
Увидев Иллидана — живого, с открытыми глазами — она издала звук, который был одновременно всхлипом и вздохом облегчения. Она бросилась к нему, упала на колени рядом с ложем и схватила его за руку — здоровую, правую — с такой силой, что её когти впились в кожу.
— Тире'тан… мой мальчик… Эйва-Матушка, ты жив…
Иллидан смотрел на неё сверху вниз, и что-то странное происходило в его груди. Это была не его мать. Он знал это с абсолютной уверенностью. Лилиана Ярость Бури умерла десять тысяч лет назад, ещё до Войны Древних, ещё до того, как он и Малфурион стали тем, кем стали. Он едва помнил её лицо — время стёрло его, как волны стирают надпись на песке.
Но эта женщина — Лала'ти — смотрела на него так, как, наверное, смотрела его настоящая мать когда-то давно. С любовью, которая не требовала объяснений, не нуждалась в причинах. С ужасом потери, которая едва не случилась. С облегчением, от которого текли слёзы.
И в памяти Тире'тана, которая всё ещё жила в этом теле обрывками и осколками, эта женщина была центром мира. Её голос, поющий колыбельные. Её руки, перевязывающие детские царапины. Её терпение, когда он в сотый раз путал узлы на сетях. Её разочарование, которого он боялся больше смерти.
Иллидан не был Тире'таном. Он украл его тело, поглотил его личность, занял его место. Эта женщина плакала над тем, кого больше не существовало — и не знала об этом.
И почему-то — он не мог объяснить почему — это причиняло боль. Не физическую, не в плече или боку. Другую боль, которую он не испытывал очень, очень давно.
— Я… в порядке, — сказал он, и его голос прозвучал странно даже для него самого. Менее жёстко. Менее контролируемо. — Раны заживут.
— Раны, — повторила Лала'ти, и в её голосе появилась новая нота. Она подняла голову, и её глаза — золотистые, как у всех на'ви, но сейчас потемневшие от слёз — встретились с его. — Тебя едва не убил палулукан. Палулукан, Тире'тан. Взрослый, в расцвете сил. А ты… ты…
Она не договорила. Её взгляд скользнул по его телу — по повязкам на плече, по царапине на боку, которую Цахик уже обработала какой-то пахучей мазью. Потом она посмотрела на его руки. На кожу под ногтями, которую не успели полностью отмыть от засохшей крови — его собственной и палулукана.
— Ка'нин рассказал, — прошептала она. — Я не могла смотреть в тот момент. Он рассказал, как ты… как ты убил его. Голыми руками. Сломал ему шею. Мой мальчик, который не мог подстрелить неподвижную мишень с двадцати шагов…
— Лала'ти… — начал Ка'нин от входа, но она подняла руку, останавливая его.
— Я видела твоё рождение, — продолжала она, и её голос стал тихим, почти неслышным. — Я держала тебя, когда ты сделал первый вдох. Я кормила тебя, когда ты не мог есть сам. Я знаю каждый шрам на твоём теле, каждую родинку. Я знаю, как ты дышишь во сне, как хмуришься, когда думаешь, как поджимаешь губы, когда врёшь.
Она подняла его руку — ту, которую держала — и поднесла к своему лицу. Её губы коснулись костяшек его пальцев, влажные от слёз.
— Это рука моего сына, — сказала она. — Эти пальцы, эти ногти, эта кожа. Я вырезала на этой руке охотничьи метки, когда тебе исполнилось десять. Вот они — видишь? Три линии у запястья. Мой узор. Моя работа.
Иллидан посмотрел. Действительно, три тонких, едва заметных шрама на внутренней стороне запястья. Он не обращал на них внимания раньше.
— Но тот, кто смотрит на меня этими глазами, — продолжала Лала'ти, и её голос не дрогнул, хотя слёзы продолжали течь, — тот, кто вчера вступил в бой с палулуканом и победил… это не мой сын. Мой сын был добрым. Испуганным. Неуверенным. Он плакал от злости на себя, когда у него что-то не получалось. Он боялся меня разочаровать больше, чем умереть.
Она выпустила его руку. Медленно, осторожно, как будто это было что-то хрупкое.
— Кто ты?
Тишина.
Ка'нин у входа замер, боясь пошевелиться. Цахик стояла в стороне, наблюдая, и её лицо не выражало ничего.
Иллидан смотрел на Лала'ти, и в его голове сталкивались две силы. Одна — холодная, расчётливая — требовала соврать. Придумать объяснение. Сказать, что прикосновение Эйвы изменило его, что духи предков дали ему силу. Что-нибудь, что она сможет принять, во что захочет поверить.
Другая сила была старше и тише. Она помнила лицо другой женщины, стёртое временем почти до неузнаваемости. Помнила, как это — когда мать смотрит на тебя с любовью. Помнила, как это — потерять эту любовь. Не потому, что тебя разлюбили — а потому что ты стал кем-то, кого невозможно любить.
Он не мог сказать ей правду. Правда уничтожила бы её — или