Он встал. Пошатнулся — хвост мгновенно выправил баланс. Тело легче, чем ожидал. Гравитация слабее. Он сделал шаг, другой, изучая механику движений.
Сила смехотворная. Но это поправимо — тело можно натренировать. Эту глину можно замесить, закалить, превратить в оружие.
Его аналитический ум уже работал. Новое поле боя. Новое тело — слабое, но целое. Правила неизвестны. Противники неизвестны. Союзники отсутствуют. Ресурсы близки к нулю.
Цель… Какая могла быть цель здесь? Вернуться? Как? Магии нет. Порталов нет.
Знакомая ярость начала подниматься из глубины. Он позволил ей подняться, ощутить её вкус — а затем подавил. Не отринул, а отложил. Ярость была инструментом. Сейчас требовался холодный анализ.
Выжить. Понять. Адаптироваться.
Он подошёл к луже у корней Нейралини и наклонился.
В тёмной воде он увидел лицо. Молодое. Высокие скулы, тонкий нос, полные губы. И глаза — большие, миндалевидные, ярко-жёлтые.
Зрячие.
Он замер.
Он видел. Не магические потоки, не астральные проекции, не искажённое демоническое зрение. Настоящий мир. Текстуру коры. Каждую каплю влаги на листе. Игру света и тени.
Он поднял руку, поймал между пальцами светящуюся спору и наблюдал, как она опускается. Чистота картинки и острота поражали. Он был слепым, который внезапно прозрел в мире красок, о которых не мог мечтать. В груди что-то дрогнуло. Нечто подобное… благодарности. Он тут же отогнал это как слабость.
Прямая, гордая осанка воина вернулась к нему даже в этом юном теле. Он расправил плечи. Выражение на молодом лице медленно менялось — холодная расчётливость, непреклонная воля.
Новая кампания. Неизведанный театр военных действий. Собственные силы минимальны, но подлежат улучшению. Информация — критический недостаток.
И тут его новые, острые уши уловили звук — треск ветки, приглушённый возглас, приближающиеся шаги.
Иллидан замер. Сознание мгновенно переключилось в режим оценки угрозы. Он отступил в тень за ствол Нейралини. Глаза сканировали подходы. Разум строил модели: кто? Друг? Соплеменник? Угроза? Пути отступления? Импровизированное оружие?
На поляну вышла фигура — молодой на'ви с озабоченным лицом.
— Тире'тан? — донёсся испуганный шёпот. — Эйва-матушка, где же ты? Олоэйктин уже поднял тревогу, все ищут…
Иллидан наблюдал из тени. Поза небоевая. Оружия нет. Движения выдают беспокойство, а не готовность к схватке. Угроза минимальна.
Можно было атаковать. Можно было скрыться. Но самый оптимальный путь, учитывая отсутствие информации — мимикрия.
Он позволил телу обмякнуть. Сделал выражение пустым, растерянным — он помнил это выражение с лиц других, слабых существ. Шагнул из тени, пошатываясь, и упал на колени.
— Я… я здесь, — голос Тире'тана звучал достаточно сломленным. — Дерево… свет… такой яркий… голоса… я не помню…
Испуганный юноша бросился к нему с криком облегчения.
Иллидан, даже в притворном состоянии, продолжал собирать информацию. Сила хвата. Детали одежды. Направление, откуда пришёл. Запах пота. Искренняя забота в голосе. Всё заносилось в новый раздел памяти: «Потенциальные ресурсы. Требует изучения».
И где-то в глубине, под слоями тактического расчёта, под удивлением от обладания зрением и целым телом, всё ещё тлела изначальная ярость. Ярость пойманного зверя. Ярость свергнутого короля.
Но сейчас это был лишь фон. Сначала нужно выжить и понять, где же все-таки он оказался. А потом… потом он найдёт способ вернуться. И те, кто думал, что избавился от него навсегда, узнают: Иллидан Ярость Бури не умирает так легко.
Даже смерть — это лишь временное неудобство.
Глава 2: Новая оболочка
Возвращение было подобно медленному всплытию из чёрных, бездонных глубин океана, где время теряет смысл, а самость растворяется в первозданном ничто. Первым к Иллидану вернулось ощущение ритма — медленного, тяжёлого, глубокого, отдававшегося гулким эхом где-то в центре груди. Сердце билось с непривычной, почти ленивой регулярностью, и каждый удар казался ему странным подарком после долгих веков дрейфа в пустоте. Затем пришло чувство массы — собственного тела, раскинувшегося на чём-то мягком и упругом, его веса, распределённого по длинным, странно лёгким конечностям. И наконец — запах: слабый, но устойчивый аромат древесного дыма, смешанный с сухой сладостью сена, терпкой нотой лекарственных трав и тонким духом чужого пота. Простые, бытовые, живые запахи, в которых не было ни серы, ни гари, ни озона магии, ни сладковатой вони разложения.
Он не спешил открывать глаза, позволяя своему разуму — этому вечному стражу — нести привычную вахту, сканируя окружающую реальность с холодной эффективностью, выработанной за время выживания в мирах, где сама ткань бытия стремилась тебя уничтожить. Оценка угрозы показала полную тишину, нарушаемую лишь далёким, приглушённым гулом жизни за пределами помещения — ни шагов, ни дыхания рядом, ни звона оружия. Диагностика состояния выявила отсутствие боли, если не считать лёгкого фонового недомогания, похожего на крепатуру после долгого перехода. Голова была ясной, удивительно ясной, без привычного выматывающего фонового шума магических потоков и демонических шёпотов, которые преследовали его столько тысячелетий.
Только после этого, установив относительную безопасность, он позволил векам медленно приподняться.
Над ним был не потолок в привычном понимании, а сложное, живое переплетение изогнутых ветвей, образующих сводчатый купол. Между ними были натянуты большие высушенные листья какого-то гигантского растения, пропускавшие мягкий, зеленовато-янтарный свет. Лучи солнца, пробиваясь сквозь щели и тонкую органическую мембрану, рисовали на земляном полу причудливые, медленно движущиеся узоры — пятна света, колеблющиеся от малейшего дуновения ветра снаружи. Он лежал на широком ложе из прочных гибких прутьев, переплетённых в плотную решётку и застеленных толстыми слоями сухого ароматного папоротника и невероятно мягкого, похожего на шёлк мха. Помещение было небольшим и круглым — его стены образовывали живые, сросшиеся стволы молодых деревьев, между которыми были искусно вплетены панели из тростника и расщеплённой коры.
Иллидан медленно, с величайшей осторожностью повернул голову на подушке из плотно скрученных трав, и шея подчинилась без протеста — мышцы откликнулись плавно, без зажимов и боли. Его новые глаза, эти драгоценные датчики ясного, неомрачённого зрения, начали методичный обзор помещения. Напротив ложа стоял низкий столик, грубо сработанный из цельного древесного спила, на котором покоилась глиняная чаша с остатками какой-то мутной жидкости, испускавшей слабый горьковатый запах, и несколько причудливых пурпурных плодов с бугристой кожурой. У стены, на деревянных крюках, висело оружие: длинный лук из тёмного лакированного дерева с тетивой из скрученных волокон, колчан из выделанной кожи, туго набитый стрелами с оперением из ярко-синих и алых перьев, и короткое лёгкое копьё с наконечником из чёрного, отполированного до блеска обсидиана. Примитивный арсенал, но