Иллидан мгновенно отпрыгнул от растения и принял позу, в которой, по его расчётам, его должны были оставить: сидя на краю ложа, с опущенной головой, с пустым отрешённым выражением лица, изображая слабость и растерянность. Маска Тире'тана, жертвы шока и перегрузки, опустилась на него так же естественно, как когда-то в далекой молодости опускалось забрало боевого шлема на тренировках.
Занавес из бусин и высушенных листьев отодвинулся, и внутрь вошли двое. Первым был молодой на'ви, чуть старше Тире'тана на вид, с живым выразительным лицом и широкой улыбкой, которая сейчас казалась напряжённой, и беспокойным взглядом — память подсказала имя Ка'нин, друг детства, товарищ по тренировкам, тот самый, кто нашёл его на рассвете у Нейралини и на своих плечах притащил домой полумёртвого и бездыханного, когда он отключился. За ним следовала женщина, Лала'ти, мать, чьё обычно спокойное и доброе лицо сейчас было бледным от бессонной ночи и нервного напряжения, а руки, сложенные перед собой, слегка дрожали.
— Тире'тан! Ты очнулся! — выдохнул Ка'нин, и в его голосе звучало искреннее облегчение, от которого что-то шевельнулось даже в холодном сознании Иллидана. Юноша сделал шаг вперёд, но тут же замедлился, словно боясь спугнуть. — Эйва-Матушка, как ты нас напугал! Я думал, ты… — он не договорил, махнув рукой.
Лала'ти молча подошла, и её глаза, полные немого вопроса и боли, скользнули по его фигуре, будто ища видимых повреждений.
— Сын мой… — прошептала она, и её голос сорвался. — Что с тобой случилось? Ка'нин рассказал… у Нейралини… до исихат ми… — в её словах висело непроизнесённое осуждение, смешанное с материнским ужасом.
Иллидан поднял на них глаза, стараясь сохранить в своём взгляде туманную пустоту разумного, только что вернувшегося из забытья.
— Ка'нин… мать… — произнёс он тихо, голосом, который звучал хрипло от неиспользования и нарочито слабым. — Я… плохо помню. Был свет… потом темнота… и холод. — Он сделал паузу, изобразив усилие вспомнить. — Ты… ты принёс меня сюда?
— Да! — живо откликнулся Ка'нин, и его слова полились быстрым потоком. — Я пошёл искать тебя, а ты… ты что то бормотал, а затем упал замертво там, у корней, бледный как лунный свет, не дышишь почти. Я думал, тебя змея-молния ударила или дух леса коснулся! Еле дотащил, ты весь был холодный, а цвату… она дёргалась, как в лихорадке.
Лала'ти, не в силах сдержаться, опустилась перед ним на колени и взяла его руки в свои. Её ладони были тёплыми, шершавыми от постоянной работы, но нежность в их прикосновении была неподдельной.
— Зачем, Тире'тан? Зачем ты пошёл к Древу? Ты знал, что нельзя! Теперь… теперь что будет? Испытание сегодня, на закате! Все готовятся, а ты… — она смотрела на него, и в её глазах читалась не только тревога, но и разочарование, которого, судя по обрывкам памяти, Тире'тан боялся больше всего на свете.
Иллидан позволил своему телу слегка обмякнуть, дал голове бессильно склониться, играя роль измождённого юноши.
— Голова… тяжёлая. Всё плывёт. Испытание… — он замолчал, делая вид, что собирается с мыслями, хотя внутри его разум работал с бешеной скоростью, анализируя полученную информацию. Испытание сегодня вечером — значит, с момента его пробуждения в теле прошло не более нескольких часов. Времени на подготовку, на изучение тела, на восстановление сил было критически мало. Риск велик, но и возможность тоже: публичная демонстрация — это шанс сразу задать тон, отсечь ненужные вопросы силой, заставить принять его в новом качестве. Или окончательно сломать хрупкую легенду, если он провалится.
— Он не в состоянии, — твёрдо сказала Лала'ти, поднимаясь. — Я пойду к Олоэйктину, к Цахик. Испытание нужно отложить.
— Нет!
Голос прозвучал резко, и оба — и Ка'нин, и Лала'ти — вздрогнули, уставившись на него с удивлением. Иллидан заставил себя ослабить хватку, в которую непроизвольно вцепились его пальцы в руках матери.
— Нет… — повторил он тише, но с той же непоколебимой интонацией, которую не мог полностью скрыть. — Нельзя откладывать. Позор… будет ещё больше. — Он использовал их же аргументы, их страх перед общественным мнением, потому что это был язык, который они понимали.
Ка'нин переглянулся с Лала'ти, его лицо выражало сомнение, но и понимание.
— Он прав, тётя Лала. Если он не выйдет сегодня… все зашепчутся. Скажут, что дух его оставил, что он не достоин.
— Но посмотри на него, Ка'нин! Он едва сидит!
Иллидан медленно, с преувеличенным усилием поднялся на ноги, позволив себе немного пошатнуться и сделать вид, что хватается за край стола для опоры.
— Я могу. Должен. — Он посмотрел на Ка'нина. — Поможешь мне подготовиться? Проверить лук, стрелы?
В глазах друга вспыхнул огонёк решимости.
— Конечно! Мы всё подготовим. Ты просто отдохни, наберись сил. Я принесу тебе свежей воды и ма'тони — это придаст бодрости. — Он уже поворачивался к выходу, полный энтузиазма, которым так легко было управлять.
Лала'ти смотрела на сына, и в её взгляде шла борьба — материнский инстинкт против суровых законов племени. В конце концов она тяжело вздохнула, и её плечи опустились в знак поражения.
— Хорошо. Но если к вечеру тебе не станет лучше…
— Станет, — перебил её Иллидан, и в его голосе, сквозь нарочитую слабость, прозвучала такая непоколебимая уверенность, что она на мгновение замерла, глядя на него с новым, незнакомым выражением, будто видела перед собой не своего сына, а кого-то совсем другого. — Я обещаю.
Занавес из бусин у входа снова отодвинулся, и внутрь вошла женщина, при виде которой Лала'ти и Ка'нин почтительно склонили головы. Она была невысокой, с лицом, на котором мудрость и усталость высекли глубокие морщины, но её глаза — большие и пронзительно-жёлтые — сохраняли живой, всё замечающий блеск. Цахик, шаманка-хранительница традиций клана, чья цвату, седая и густая, была украшена крошечными костяными бусинами и перьями, означавшими её статус.
Цахик подошла ближе, и её взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по фигуре Иллидана, остановился на его лице, затем на цвату, которая лежала безжизненно на плече.
— Ты вернулся к нам, — произнесла она, и её голос был низким, хрипловатым, как шелест старых листьев. — Я заходила утром вместе с твоим отцом. Ты был холоден, как камень, и дышал так тихо, что мы думали, Эйва забрала тебя к себе.
Иллидан поднял на неё глаза, стараясь сохранить в своём взгляде пустоту и растерянность.
— Я… я не помню, — прошептал он, и его голос звучал хрипло и неуверенно. — Был свет… много света… и голоса… — он сделал паузу, изображая усилие вспомнить. — Потом… темнота. Голова… болит. Всё как в тумане.
Цахик внимательно наблюдала за ним, и что-то в её взгляде подсказывало Иллидану,