Он встал, и Грум поднялся следом, отряхиваясь.
— Пойдём искать Цахик. Нужно сделать это, пока я не передумал.
Грум издал одобрительный звук — или, по крайней мере, звук, который Иллидан решил интерпретировать как одобрительный — и потрусил рядом.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки расплавленного золота и пролитой крови. Впереди ждала ночь, Нейралини и разговор с планетарным сознанием, которое уже однажды едва не поглотило его.
Но Иллидан шёл вперёд, не оглядываясь. Он слишком хорошо знал цену промедления.
*** Больше глав и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
Глава 22: Мост Через Пропасть
Они шли к Нейралини молча, пока последние лучи солнца не уступили место сумеркам.
Тропа была знакомой — Иллидан прошёл по ней столько раз за последние месяцы, что мог бы пройти с закрытыми глазами. Каждый корень, каждый камень, каждый поворот — всё было впечатано в его память, как карта в разум полководца. Но сегодня тропа казалась другой. Длиннее. Темнее. Более значительной.
Как будто сам лес понимал, что они идут делать, и притих в ожидании.
Грум, разумеется, увязался следом. Иллидан пытался оставить его в хижине — объяснял, что это важное дело, что палулукану там делать нечего, что он будет только мешать. Грум слушал с выражением крайней сосредоточенности на морде, наклонив голову набок, как будто действительно понимал каждое слово и обдумывал аргументы. А потом встал и потрусил к двери, всем своим видом говоря: «Ты закончил? Отлично. Идём».
Вторая попытка закончилась тем же. И третья.
— Твой зверь упрямый, — заметила Цахик, когда Грум в очередной раз проигнорировал команду «оставайся» и невозмутимо продолжил идти рядом.
— Он не мой зверь, — вздохнул Иллидан с усталым смирением того, кто давно понял бессмысленность борьбы. — Скорее я — его разумное существо. Он просто позволяет мне думать, что я главный.
Грум издал звук, который подозрительно напоминал согласное хмыканье.
Сумерки сгущались вокруг них, превращая лес в лабиринт теней и силуэтов. Биолюминесценция начинала пробуждаться — сначала робко, отдельными огоньками, потом всё смелее, всё ярче. Светящиеся мхи на стволах деревьев, мерцающие грибы у корней, пульсирующие цветы на лианах. Мир вокруг медленно превращался в фантасмагорию мягкого, разноцветного света, как будто кто-то рассыпал по лесу горсти драгоценных камней.
Иллидан шёл молча, погружённый в свои мысли. Он думал о том, что предстояло сделать. О том, что значило — открыть свой разум Эйве полностью. Показать ей то, что он видел, то, что знал, то, чем был.
Это пугало его. Не само соединение — он делал это раньше, много раз. Но раньше он получал от Эйвы, впускал её в себя, позволял ей видеть то, что она хотела видеть. Теперь ему предстояло отдавать. Проецировать. Показывать не то, что Эйва хотела видеть — а то, что он хотел показать.
А это значило показать себя. Настоящего себя. Не «духа-воина», не «чужака в теле Тире'тана», не загадочного наставника с необычными способностями.
Иллидана Ярость Бури.
Предателя своего народа — так его называли те, кто не понимал. Того, кто выпил воды из Колодца Вечности, чтобы получить силу, которая нужна была для спасения мира. Того, кто создал второй Колодец, нарушив клятву, которую дал, не понимая её последствий. Того, кто провёл десять тысяч лет в темнице под землёй, в одиночестве, в молчании, с одной только яростью в компании.
Того, кто поглотил Череп Гул'дана и стал наполовину демоном. Кто командовал армиями наг, тех, кого мир отверг. Кто сражался с Королём-Личом и проиграл.
Все его войны. Все его поражения. Все его преступления — те, которые были преступлениями, и те, которые назвали преступлениями другие. Всё, что делало его тем, кем он был.
Готов ли он показать это? Готов ли впустить кого-то так глубоко в себя? Он не знал. Но у него не было выбора. Если это был единственный способ убедить — он должен был попробовать.
Нейралини появилось перед ними, когда небо окончательно потемнело и первые звёзды высыпали на бархате ночи.
Как и всегда, священное дерево в ночи было… другим. Совершенно, абсолютно другим.
Его свечение, приглушённое днём солнечным светом, с наступлением темноты вновь разгорелось в полную силу. Тысячи — нет, миллионы — светящихся нитей спускались от ветвей к земле, создавая завесу из живого света. Они пульсировали — медленно, ритмично, как биение огромного сердца. Как дыхание спящего великана. Как приливы и отливы невидимого океана.
Каждая нить светилась своим оттенком — от бледно-голубого до яркого бирюзового, от мягкого белого до глубокого фиолетового. Вместе они создавали симфонию цвета, которая была почти музыкой для глаз. Мелодия света, играющая в темноте леса.
Корни дерева, выступающие из земли подобно спинам гигантских змей, тоже светились — более тусклым, но устойчивым светом. По ним бежали тонкие линии сияния, похожие на вены или реки, несущие что-то невидимое из глубин земли к кроне и обратно. Вся земля вокруг дерева казалась пронизанной этой силой, пропитанной ею, как губка пропитывается водой.
Воздух вокруг дерева был другим — более плотным, более заряженным. Каждый вдох наполнял лёгкие чем-то, что было больше, чем просто воздух. Это было как стоять в центре грозы — не опасной, но мощной, наполненной энергией, которая покалывала кожу и заставляла волосы на затылке вставать дыбом.
Иллидан остановился у края светящейся завесы, и его сердце колотилось быстрее, чем он хотел бы признать. Он бывал здесь много раз. Соединялся с деревом много раз. Но каждый раз это ощущение возвращалось — благоговение перед чем-то огромным, древним, непостижимым.
— Я… — он начал и осёкся, не зная, как закончить.
— Ты боишься, — сказала Цахик. Это не был вопрос. Просто констатация факта, произнесённая без осуждения.
— Не дерева. Не Эйвы. — Он покачал головой. — Я боюсь того, что покажу. Того, что увидишь ты. И она.
Цахик подошла к нему и положила руку на его плечо — неожиданно тёплую, неожиданно твёрдую для такой старой женщины. Её пальцы сжались, давая понять: я здесь, я слушаю, я понимаю.
— Я — шаманка, — сказала она просто. — Я провела жизнь, глядя в сердца других. Я видела страх, ненависть, любовь, отчаяние. Я видела умирающих в их последние мгновения, видела рождающихся в