Ночные эльфы, сражающиеся и умирающие тысячами. Воины с луками и глефами против демонов из чистого пламени и злобы. Храбрость против силы. Отвага против неизбежности. Они сражались — и падали. Один за другим. Сотня за сотней. Тысяча за тысячей.
Деревья, которые росли тысячелетиями, превращались в факелы за считанные минуты. Древние рощи, помнившие рождение мира, становились полями пепла за один день. Земля, пропитывалась кровью и скверной до такой степени, что ничто не могло расти там годами — десятилетиями — может быть, веками.
Он показал Аргус — мир демонов. Планету, которая когда-то была цветущим раем. Когда-то там была жизнь — леса, реки, города. Когда-то там жили существа, которые смеялись, любили, надеялись. Теперь — только камень и огонь. Только скверна и безумие. Планета, высосанная досуха, превращённая в мёртвую скорлупу, населённую только тенями того, что было раньше.
Это была судьба миров, которые не смогли сопротивляться. Судьба тех, кто не был готов. Судьба тех, кто закрыл глаза и надеялся, что беда пройдёт стороной.
И он чувствовал реакцию Эйвы.
Не словами — волнами ощущений, проходящими через связь. Сначала — непонимание. Она не могла постичь масштаб того, что он показывал. Масштаб был слишком огромен, слишком чужд её опыту. Потом — узнавание. Что-то в этих образах откликнулось в ней, нашло отголосок в какой-то древней, почти забытой памяти. Что-то универсальное, архетипическое, существующее во всех мирах.
Угроза. Разрушение. Конец. И наконец — первая искра тревоги. Как первая капля крови в чистой воде. Как первый признак болезни в здоровом теле.
Вторым набором воспоминаний была Плеть.
Это было сложнее показать. Демоны были понятны — огонь, разрушение, смерть. Это было ужасно, но это было… чисто? Честно? Они приходили, чтобы уничтожить. Они не скрывали своих намерений.
Но Плеть была чем-то извращённым. Не-смертью. Издевательством над самим циклом жизни.
Он показал чумные котлы — огромные, дымящиеся, источающие зелёный туман, который отравлял всё, чего касался. Землю, которая чернела под этим туманом. Воду, которая становилась ядом. Воздух, который нёс смерть тем, кто его вдыхал.
Деревни, в которых мёртвые восставали, чтобы убить живых. Он показал это — показал, как это выглядело. Отец, который вчера качал своего сына на руках, сегодня тянулся к его горлу мёртвыми пальцами. Мать, которая вчера пела колыбельные, сегодня рвала зубами плоть своих дочерей. Мёртвые глаза — пустые, бессмысленные, но каким-то образом всё ещё узнающие. Мёртвые руки — холодные, но сильные, сильнее, чем были при жизни.
Леса, превращающиеся в гниющие пустоши. Деревья, которые стояли мёртвые, но не падали — просто продолжали существовать, лишённые всего, что делало их живыми. Их кора — серая, осыпающаяся. Их ветви — голые, скрюченные, как пальцы умирающих стариков. Их корни — гниющие в земле, отравляющие всё вокруг своим разложением.
Он показал некрополи — летающие цитадели нежити, парящие над землёй, как воплощённые кошмары. Зиккураты — пирамиды из костей и тёмной магии, которые высасывали жизнь из всего в радиусе миль. Вокруг них — ничего. Только мёртвая земля. Только молчание.
Армии скелетов и зомби — бесчисленные, неостановимые. Они не чувствовали боли. Не знали страха. Не нуждались в еде, воде, отдыхе. Они просто шли — и шли — и шли. И там, где они проходили, не оставалось ничего живого.
И главное — он показал молчание.
Плеть не просто убивала. Она стирала. Там, где проходили её армии, не оставалось ничего — ни жизни, ни смерти в нормальном смысле. Только пустота. Только тишина. Места, где связь между живыми — любая связь — просто переставала существовать. Как будто кто-то вырезал кусок из ткани реальности и оставил дыру, которая не могла затянуться.
Эйва отреагировала на это сильнее, чем на Легион.
Он почувствовал это — волну чего-то, что было почти паникой. Почти ужасом. Не страх смерти — Эйва не боялась смерти. Смерть была частью жизни, частью цикла, который она воплощала. Всё, что живёт, умирает. Всё, что умирает, даёт жизнь чему-то новому. Это было нормально. Это было правильно.
Но это…
Это было прекращением цикла. Разрывом связи. Концом не жизни, а самой возможности жизни. Места, где ничто не росло, ничто не жило, ничто не умирало по-настоящему. Просто — пустота. Молчание. Ничто.
Третьим — он показал то, что придёт сюда. Не Легион и не Плеть, но что-то по-своему не менее опасное.
Он показал то, что представлял себе на основе рассказов торговца, дополненное его знанием о захватчиках из Азерота. Он не знал точно, как выглядят эти существа, как работают их механизмы. Но он знал логику. Знал закономерность. Знал, как это всегда происходит.
Механизмы — огромные, ревущие, выгрызающие землю. Не демоны, не нежить — просто машины. Железо и огонь, сталь и дым. Они не знали жалости, потому что не знали ничего вообще. Они просто делали то, для чего были созданы.
Деревья, падающие одно за другим, как колосья под серпом. Древние великаны, которые росли столетиями — срубленные за минуты. Их стволы — распиленные на куски. Их ветви — отброшенные в сторону, как мусор. Их корни — вырванные из земли, обнажённые, умирающие.
Земля, вспоротая до самых костей. Обнажённая, истекающая чем-то, что было для неё важнее крови. Раны, которые не затягивались. Шрамы, которые оставались навсегда.
Существа в жёстких панцирях — маленькие, слабые без своей защиты, но многочисленные и упорные. Они не чувствовали связи с землёй, по которой ходили. Не слышали голосов деревьев, которые рубили. Не понимали криков, которые издавала земля, когда её разрывали. Для них этот мир был просто местом. Набором ресурсов. Чем-то, что можно использовать, переработать, забрать.
И он показал то, что оставалось после них. Не огонь, как после Легиона. Не гниение, как после Плети. Молчание. Разрыв. Пустота.
Место, где сеть просто прекращалась. Как будто кто-то вырезал кусок из живой ткани и оставил рану, которая не могла затянуться. Нити, которые соединяли всё со всем — разорванные, повисшие в пустоте, не находящие, к чему присоединиться.
Не смерть. Хуже. Молчание там, где должен был быть голос. Пустота там, где должна была быть связь. Конец не жизни — но самой возможности её.
Это было именно то, чего боялась Эйва. Она все это знала, но ей не хватало сознания для осмысления. Направленная чужим разумом, она начала прозревать и видеть. Конец песни жизни. Пустота там, где должна была быть наполненность.
Реакция Эйвы пришла как волна. Нет — как цунами.
Иллидан почувствовал, как планетарное сознание содрогнулось. Не от страха в обычном понимании —