Тсу'мо вскочил на ноги.
— Хватит! — Его голос прорезал тишину, как нож. — Вы что, не видите, что происходит? Это он заморочил её! Злой дух влияет на нашу шаманку, заставляет её видеть то, чего нет!
Цахик повернулась к нему — медленно, и в её взгляде было что-то, от чего даже Тсу'мо отступил на полшага.
— Ты обвиняешь меня во лжи? — спросила она тихо. — Или ты обвиняешь Эйву?
— Я обвиняю его! — Тсу'мо ткнул пальцем в сторону Иллидана. — Он пришёл к нам, занял тело моего кузена, и с тех пор только сеет раздор! Он убил священного зверя! Он учит наших молодых странным вещам! Он настраивает их против семей! А теперь он добрался до шаманки!
— Я соединялась с Нейралини, — перебила его Цахик, и её голос стал громче, жёстче. — С самой Эйвой. Никакой дух не может обмануть её. Никакая ложь не может проникнуть в её сеть. То, что я видела — то, что она показала мне — это правда. Нравится тебе это или нет.
Тсу'мо открыл рот, чтобы возразить, но Олоэйктин поднял руку, призывая к тишине.
— Достаточно, — сказал вождь. Его голос был усталым, как будто он нёс на плечах вес, который был слишком тяжёл для одного разумного. — Мы выслушали Цахик. Мы выслушали… возражения. Теперь нужно решать.
Он встал, и его высокая фигура возвысилась над сидящими старейшинами.
— Цахик — шаманка нашего племени. Голос Эйвы. За сорок три года она ни разу не солгала нам и ни разу не ошиблась в том, что касалось воли богини. — Он посмотрел на неё, и в его глазах была смесь уважения и чего-то похожего на страх. — Если она говорит, что видела это — я верю.
По кругу пробежал шёпот — удивлённый, взволнованный.
— Но, — продолжил Олоэйктин, и это «но» повисло в воздухе, как топор, занесённый над шеей, — вопрос не в том, верю ли я. Вопрос в том, что делать с этим знанием.
Он обвёл взглядом собравшихся.
— То, что описывает Цахик — страшно. Молчание, которое идёт к нам. Связь, которая рвётся. Земля, которая перестаёт быть живой. Это ужасно — я не буду спорить. Но что мы можем против этого? Мы — одно племя. Несколько сотен охотников, женщин, детей, стариков. Против существ с неба, которые режут деревья быстрее, чем мы можем их сосчитать?
Он повернулся к Цахик.
— Что ты предлагаешь?
— Готовиться, — повторила она. — Учиться сражаться. Искать союзников. Делать то, что говорит дух-воин.
— И обрекать наших детей на войну, которую мы, возможно, не сможем выиграть?
— Обрекать их на шанс выжить, — поправила Цахик. — Вместо того чтобы ждать, пока молчание придёт за нами.
Олоэйктин молчал. Он разрывался между долгом и страхом, между тем, что правильно, и тем, что легко.
— Голосование, — сказал он наконец. — Как всегда. Кто за то, чтобы принять совет Цахик и начать подготовку к тому, что она описала?
Руки начали подниматься.
Первой — Цахик. Она не была членом совета в формальном смысле, но её право голоса признавалось по традиции, идущей из глубины веков.
Второй — Мо'атей, старуха с восточной границы. Её рука дрожала, но была поднята высоко.
Третий — молодой старейшина, чей сын видел торговцев. Его лицо было бледным, но решительным.
Четвёртой — женщина-старейшина по имени Ло'ак, которая до этого момента молчала. Она посмотрела на своих внуков, играющих на краю толпы, и подняла руку.
Четыре голоса. Из восьми.
Иллидан затаил дыхание.
Олоэйктин посмотрел на оставшихся старейшин. Тса'хели отвернулся, его рука осталась внизу. Ака'тей покачал головой. Ещё двое — немолодые мужчины, чьи семьи жили в центре деревни, далеко от восточных границ — тоже не шевельнулись.
— Кто против?
Четыре руки поднялись. Тса'хели. Ака'тей. Мор'кан. Двое других.
Пять против четырёх.
Олоэйктин закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них была усталость того, кто знает, что его следующие слова определят судьбу многих.
— Моим голосом… — он помолчал, — …моим голосом — против.
Шесть против четырёх. Большинство.
Иллидан почувствовал, как что-то в его груди сжалось — знакомое, болезненное ощущение. Он проиграл. Снова. История повторялась с жестокой точностью.
— Решено, — объявил Олоэйктин, и в его голосе не было торжества — только усталость и что-то похожее на облегчение. — Мы продолжаем жить как раньше. Если угроза приблизится — мы откочуем глубже в лес, как делали наши предки. Эйва защитит нас.
Цахик смотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом.
— Эйва показала мне, что молчание идёт, — сказала она тихо. — Ты выбрал не слышать. Это твоё право, как вождя. Но это не моё право, как шаманки — молчать о том, что я видела.
Она повернулась к кругу, обводя взглядом лица собравшихся.
— Я сказала то, что должна была сказать. Эйва услышана. — Её голос стал жёстче. — Но я не могу заставить вас слушать. Не могу заставить вас видеть то, что вы не хотите видеть.
Она замолчала, и в этой паузе было что-то окончательное, как тишина после последнего удара сердца.
Иллидан уже собирался уходить — развернуться, выйти из круга, оставить позади ещё одну битву, которую он проиграл не потому, что был неправ, а потому что правота не имела значения перед лицом страха.
Но тогда произошло следующее — встал Ка'нин, показывая, что хочет обратиться ко всем присутствующим. Его первый ученик — тот, кто пришёл к нему первым, кто учился у него дольше всех — поднялся со своего места на краю круга и сделал шаг вперёд.
— Я с ним, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как будто он говорил о чём-то обыденном. — С духом-воином. С Цахик. С теми, кто слышит.
Тишина.
Потом — Нира'и. Она встала рядом с Ка'нином, её движения были плавными, уверенными.
— И я.
Иллидан смотрел на неё — на её лицо, на решимость в её глазах — и что-то в его груди дрогнуло. Не облегчение, не радость — что-то более сложное, более глубокое.
Тсе'ло поднялся следом — молча, без слов, но его массивная фигура, вставшая рядом с остальными, говорила яснее любых слов.
И наконец — Ави'ра.
Она встала последней, и её взгляд был направлен не на Иллидана, не на Цахик, а на Тсу'мо. На её брата, который стоял на противоположной стороне круга с лицом, искажённым яростью.
— И я, — сказала она.
Тсу'мо шагнул вперёд, его тело было напряжено, как у хищника перед прыжком.
— Ты предаёшь семью, — прошипел он. —