— Как твоя семья? — спросил Иллидан.
Нира'и пожала плечами — жест, который был ответом и уклонением одновременно.
— Мать плакала. Отец молчал. — Она помолчала. — Он всегда молчит, когда злится. Или, когда боится. Или, когда гордится. Я так и не научилась различать наверняка.
— И что сейчас?
— Не знаю. — Она посмотрела на него, и в её глазах было что-то, что Иллидан не сразу смог определить. — Может, всё сразу. Злится, что я ухожу. Боится, что не вернусь. Гордится, что я сделала выбор.
— Ты жалеешь?
— О чём?
— О своем выборе.
Нира'и покачала головой — медленно, уверенно.
— Нет. — Она протянула руку и коснулась его ладони — лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Я выбрала тебя. Помнишь? Не только для постели. Для всего.
Иллидан посмотрел на её руку на своей — тонкие пальцы с мозолями от лука, тёмные линии узоров на синей коже.
— Путь будет опасным, — сказал он. — Горы. Хищники. Кланы, которые могут не принять нас. А потом — если нам повезёт — война. Настоящая война, а не охота на зверей.
— Я знаю.
— Ты можешь погибнуть. Мы все можем.
— Я знаю. — Она сжала его руку крепче. — Но я предпочитаю умереть в дороге, чем ждать, пока молчание придёт за мной. Ждать, как ждёт племя — закрыв глаза, надеясь, что беда пройдёт стороной.
Она придвинулась ближе, и её тело было тёплым в прохладе дождливого вечера.
— Сегодня — последняя ночь здесь, — сказала она тихо. — Завтра всё изменится.
Иллидан понимал, что она имела в виду. Понимал, чего она хотела. И часть его — древняя, усталая, привыкшая к одиночеству — сопротивлялась, твердила, что привязанности делают слабым, что те, кто рядом с ним, всегда страдают.
Но другая часть — та, что пробудилась в пещере, та, что грелась от Грума по ночам, та, что училась чувствовать связь вместо того, чтобы бороться с ней — эта часть хотела другого.
Он не ответил словами. Просто притянул её ближе.
Дождь стучал по крыше хижины, Грум делал вид, что спит, и ночь — последняя ночь в деревне — была долгой и тёплой. Он не проснулся, когда они ушли.
* * *
Ка'нин не спал.
Он лежал в своей хижине — в той же хижине, где вырос, где провёл всю свою жизнь — и смотрел в потолок, слушая дождь и дыхание спящей матери за тонкой перегородкой.
Разговор с родителями был… сложным. Мать плакала — тихо, сдержанно, как плачут те, кто привык скрывать слёзы. Отец — молчал и смотрел на него взглядом, в котором было всё: страх, гнев, гордость, любовь.
«Ты уходишь с чужаком, — сказал он наконец, когда мать ушла. — С духом, который занял тело твоего друга».
«Да».
«Почему?»
Ка'нин думал об этом вопросе весь вечер. Думал и не мог найти ответа, который бы устроил отца. Потому что правда была слишком сложной, слишком переплетённой.
Потому что Тире'тан — тот, кого он знал с детства — был его другом. И этот новый Тире'тан — тот, кто смотрел чужими глазами из знакомого лица — тоже стал его другом. Другим другом, но не менее важным.
Потому что то, чему научил его дух-воин, изменило его. Сделало сильнее, быстрее, умнее. Показало мир, о котором он не подозревал — мир связей и возможностей, мир, где охотник мог быть чем-то большим, чем просто охотник.
Потому что он верил. Верил в угрозу, о которой говорила Цахик. Верил, что молчание идёт. И верил, что лучше встретить его на ногах, с оружием в руках, чем на коленях, с закрытыми глазами.
«Потому что это правильно, — сказал он отцу. — Потому что кто-то должен».
Отец молчал долго. Потом кивнул — один раз, коротко — и ушёл в свою часть хижины. Это было прощание. Не словами — жестом. Признание, что сын вырос и принимает собственные решения.
Ка'нин лежал и слушал дождь, и думал о завтрашнем дне.
* * *
Тсе'ло спал.
Он всегда умел засыпать в любых условиях — перед охотой, перед праздником, перед чем угодно. Его разговор с семьёй был коротким и странно лёгким.
«Ты уходишь?» — спросила бабушка, единственная родственница, которая у него осталась.
«Да».
«С духом-воином?»
«Да».
Бабушка кивнула, как будто это было совершенно нормально, и вернулась к своему шитью.
«Дед говорил: «Мел'тара сун'ока» — что значит… — она нахмурилась, — …что-то про дорогу и ноги. Или про рыбу. Не помню».
«Я тоже не помню, что это значит», — признался Тсе'ло.
«Неважно. Иди. Делай то, что должен. Возвращайся, когда сможешь. Лок-тар огар».
И всё. Никаких слёз, никаких долгих прощаний. Бабушка была такой всю жизнь — практичной, немногословной, принимающей жизнь такой, какая она есть.
Тсе'ло любил её за это.
Он заснул почти сразу, как лёг, и ему снился дед — высокий, седой, говорящий странные фразы, которые никто не понимал. Во сне они имели смысл. Утром, как обычно, он забудет какой.
* * *
Ави'ра не спала, но и не плакала.
Она сидела у потухшего костра в своей хижине — той, которую делила с братом до сегодняшнего дня — и смотрела на угли, которые медленно остывали.
Тсу'мо не пришёл. После совета он исчез — куда, она не знала. Может, ушёл в лес, чтобы побыть одному. Может, напился забродившего сока у кого-то из друзей. Может, просто не хотел её видеть.
«Ты больше не моя сестра».
Слова отзывались болью в груди. Даже сейчас, часы спустя, они причиняли боль — как свежий ожог, к которому невозможно не прикасаться.
Но боль была чистой. Ясной. Это была боль разрыва, а не боль сомнения. Она знала, что сделала правильный выбор. Знала так же твёрдо, как знала своё имя.
Тсу'мо был её братом. Старшим братом, который защищал её, когда она была маленькой. Который учил её охотиться, пока не понял, что она учится быстрее, чем он. Который начал ненавидеть её успехи, потому что они затмевали его собственные.
Она любила его. Часть её всегда будет любить — того мальчика, который был когда-то, до того, как зависть и страх превратили его в то, чем он стал сейчас.
Но она не могла следовать за ним. Не могла закрыть глаза, потому что он хотел, чтобы она их закрыла. Не могла предать себя ради его одобрения.
«Я выбираю будущее. А ты выбираешь страх».
Она встала, подошла к своему ложу и начала собирать вещи — те немногие вещи, которые