— Ты чего не спишь? — сонный голос Сергея из темноты.
— Так. Мысли.
— О чём?
— О жизни.
Сергей помолчал, потом сказал тихо:
— Макс, что бы ни случилось, я с тобой. Помни это.
Максим сжал монету в кулаке так, что ребро впилось в ладонь.
— Помню, — ответил он.
Но внутри уже знал: то, что случится завтра или послезавтра, случится без Сергея. Потому что впускать его в это — значит убить его окончательно. Лариса права: он один. И этот груз ему нести самому.
Он лёг, закрыл глаза. Сон не приходил. Перед внутренним взором стояло лицо полковника Сомова, его маленькие, колючие глаза, и лист бумаги с грифом «Совершенно секретно».
Выбор был. Но выбора не было.
Утром он пошёл в «Диалог». Работа помогала отвлечься, заглушить внутренний диалог, который вёл его к безумию. Кофе, бутерброды, сдача, улыбки. Механические движения, за которыми можно спрятать пустоту.
В обед пришла Лариса. Встала в очередь, взяла кофе, подошла к стойке, когда никого не было рядом.
— Ты какой-то странный, — тихо сказала она. — Что случилось?
— Ничего, — ответил он, не глядя на неё.
— Максим. — Она взяла его за руку, заставила поднять глаза. — Я же вижу. Не ври.
Он посмотрел на неё. На её умные, тёмные глаза, в которых было столько тепла и тревоги, что на мгновение захотелось всё рассказать, вывалить, разгрузить душу.
— Не могу, — сказал он. — Не здесь. Не сейчас.
Она кивнула, отпустила руку.
— Тогда после закрытия. Жди меня.
Она ушла, а Максим остался стоять, глядя ей вслед. В груди билось что-то тёплое и отчаянное одновременно. Лариса. Единственный человек, который видит его насквозь и не отворачивается.
Вечером, когда «Диалог» закрылся и Сергей ушёл в общежитие, она пришла. Они сидели в пустом зале, при свете одной лампочки, и Максим рассказывал. Всё. Про Сомова, про контракт, про выбор, про два дня.
Она слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, долго сидела, глядя в одну точку.
— Ты уже решил? — спросила она наконец.
— Нет.
— Решишь. — Она посмотрела на него. — Ты слишком умный, чтобы не понять: отказаться нельзя. Тебя просто сотрут. И Сергея заодно. И меня, и папу. У них длинные руки.
— Значит, подписывать?
— Я не знаю, Максим. — В её голосе впервые прозвучала беспомощность. — Я не знаю, что правильно. Я знаю только одно: что бы ты ни выбрал, я буду рядом. Потому что ты — это ты. Даже если ты подпишешь, даже если станешь их… ты всё равно останешься тем, кто ночами не спит, спасая друзей. Этого у тебя не отнять.
Она встала, подошла к нему, положила руки ему на плечи.
— Не теряй себя, — тихо сказала она. — Даже в клетке можно остаться человеком. Главное — помнить, кто ты и зачем.
Она поцеловала его в щёку — легко, почти невесомо — и ушла, оставив после себя запах духов и ощущение тепла, которое не согревало, но давало силы жить дальше.
Максим сидел один в пустом «Диалоге», смотрел на остывающую спиртовку и думал.
Завтра последний день. Послезавтра — ответ.
Он достал из кармана монету. Пять копеек 1984 года. Сжал в кулаке.
— Я не сдамся, — прошептал он в темноту. — Я не стану их. Я найду выход.
Но внутри уже знал: выхода нет. Есть только выбор между двумя видами рабства. И этот выбор ему предстоит сделать.
Он вышел на улицу. Ночь была тёплой, февральской, с капелью и запахом весны. Где-то вдалеке гудел трамвай, где-то лаяла собака. Жизнь продолжалась.
А в кармане его пальто лежал лист бумаги с грифом «Совершенно секретно» и монета, которая помнила тот день, когда всё началось.
Завтра будет последний день свободы. Послезавтра — клетка.
Но в этой клетке, он знал, у него будут те, ради кого стоит дышать. Сергей. Лариса. «Диалог». Маленький островок, который они построили вместе.
И, может быть, этого достаточно. Чтобы выжить. Чтобы остаться собой. Даже под колпаком. Даже в пасти системы.
Он поднял голову к небу. Звёзд не было — сплошные облака, подсвеченные снизу огнями города.
— Я ещё вернусь, — сказал он неизвестно кому. — Я ещё поборюсь.
И пошёл в сторону общежития, в темноту, где его ждала пустая комната, спящий Сергей и долгая, бессонная ночь перед последним днём.
Глава 23
Утро последнего дня было серым, мокрым, с капающей с крыш водой и тяжелым, неподвижным воздухом. Максим не спал всю ночь. Лежал на койке, глядя в потолок, и прокручивал в голове одно и то же: Сомов, контракт, клетка с золотыми прутьями. Рядом тихо посапывал Сергей — ему удалось уснуть под утро, и Максим завидовал этой способности отключаться, когда мир рушится.
В семь утра он встал, умылся ледяной водой, побрился. Оделся в чистую рубашку — ту самую, серую, которую купил на первые деньги. Посмотрел на себя в мутное зеркало в коридоре. Из зеркала смотрел чужой человек с пустыми глазами и твердо сжатыми губами.
«Ты еще здесь», — сказал он себе. — «Ты еще не подписал. У тебя есть несколько часов».
Сергей проснулся, когда Максим уже завязывал шнурки.
— Ты куда? Рано еще.
— Прогуляюсь. Подумать надо.
Сергей сел на койке, потер лицо ладонями. Посмотрел на Максима долгим, внимательным взглядом.
— Макс, что происходит? Ты третьи сутки сам не свой. Лариска вчера приходила, спрашивала. Я ей сказал — не знаю. А она сказала — спроси. Вот я и спрашиваю.
Максим замер. Сказать? Не сказать? Впустить его в это — значит сделать соучастником. Не впустить — значит снова врать, снова отгораживаться, снова делать вид, что всё нормально, когда всё летит в пропасть.
— После расскажу, — наконец выдавил он. — Если смогу.
— Если сможешь? — Сергей встал, подошел вплотную. — Ты пугаешь меня, Макс.
— Я сам себя пугаю, — честно ответил Максим. — Иди в «Диалог». Работай. Я приду позже.
Он вышел, не дожидаясь ответа. Спустился по лестнице, вышел на улицу. Холодный, сырой воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Мысли путались, натыкались друг на друга, как слепые котята.
Он пошел к «Диалогу». Не потому, что там было дело. Просто ноги сами несли туда, где было тепло, где пахло кофе, где стены помнили их с Сергеем первые робкие шаги. Может быть, в последний раз.
«Диалог» уже открылся. За стойкой суетилась пожилая женщина, тетя Зоя, которую они наняли