Он опустил глаза, когда сын посмотрел на него.
– Поместье в полном порядке, – сказал Гай. – Никаких непредвиденных расходов не ожидается, но я продолжу помогать, если потребуется. Но есть кое-что ещё, сэр, и я знаю, что вы… Пожалуйста, присядьте, сэр, я знаю, что это будет для вас потрясением.
Едва его отец напряжённо опустился в кресло, Гай торопливо выпалил:
– Я ожидаю, что меня назовут соответчиком в бракоразводном иске герцога Тинтагельского.
Сэр Хелмсли вцепился в подлокотники своего кресла. Прошло много секунд, прежде чем он осознал сказанное сыном, затем, побелев от ярости, он вскричал:
– Что?.. Ты сошёл с ума? – С трудом он поднялся на костылях. – Ничего подобного никогда не случалось! Ты хоть понимаешь, что он может посадить тебя в тюрьму – тебя и маленькую мисс Мышку тоже, – и поделом вам вам обоим… Это скандал, это…
– Она ушла от Тинтагеля, но не из-за меня. Даже он этого не скажет.
Гай, стараясь помнить, что нужно проявить сострадание, удержался от ответного взрыва и ждал затишья. Когда оно наступило, сэр Хелмсли, дыша уже медленнее, требовательно спросил:
– Разве ты не понимаешь, что он может подать на тебя в суд за возмещение ущерба? Он может разорить тебя!
– У него нет никаких оснований. Отец, я решил снова ехать за границу не для того, чтобы взять её с собой. Она ничего об этом не знала. Но я надеюсь, что она выйдет за меня замуж, как только станет свободной…
– И где ты её теперь прячешь – где ты её держишь?
Неосмотрительно отпустив один костыль, чтобы погрозить кулаком, сэр Хелмсли пошатнулся, но восстановил равновесие.
– Полагаю, она в каком-то убогом, мерзком отеле, где её поймают в ловушку – и тебя вместе с ней?
– Она остановилась у ми…
Невольно взгляд Гая на мгновение метнулся от отца к маленькой картине Россетти, пока он в порыве сильного волнения удерживал слово «мисс», чуть не сорвавшееся с его языка.
– Она в надёжном месте, она не со мной, но я считаю, что она под моей защитой, она…
– Она, она, она!.. А как же я? Посмотри, что ты со мной делаешь!
Сэр Хелмсли, дрожа от горечи, умолк, задыхаясь, но затем взорвался с новой силой:
– Ты! Ты дезертируешь – ты позволишь Хонерславу достаться ребёнку от… от… от американки? Женщины без моральных принципов? Одной из этих проклятых буканьерок[96]?
На лбу сэра Хелмсли Творта пульсировала багровая вена, и он воскликнул:
– Да почему я должен заботиться о сохранения этого места? – И в пронзительной, безудержной, инфантильной ярости взвизгнул:
– Будь ты проклят, я… я… я продам Гольбейна!
XL
В два часа ночи мисс Тествэлли, смертельно уставшая после холодной, изнурительной поездки от станции Чемпионс до Паддингтона и бесконечного ожидания кеба, чтобы пересечь Лондон, вошла в спящий дом на Денмарк-Хилл, опоздав на несколько часов. Она зажгла одну из свечей на столе в прихожей, бесшумно прокралась в свою старую комнату и обнаружила букетик фиолетовых и красных анемонов в медном кувшине, который, как она поняла, был тайком взят с кухни. Это подействовало как бальзам на душу. «Такая нежная и так жаждет любви», – подумала она, открывая свой саквояж и доставая несколько вещей, необходимых для ночи.
«Я предупреждала герцога, что она молода и впечатлительна. Но саму её я должным образом не предупредила». Мисс Тествэлли натянула длинную ночную рубашку через голову. «Не стоило оставлять её на волю её собственного, детского выбора. Её пленил кельтский сумрак Тинтагеля. Как меня – грандиозность этого союза… Теперь я это понимаю. И я позволила ей читать слишком много псевдосредневековой поэзии». Пробормотав: «Только pour le sport[97] – почему бы и нет?» – мисс Тествэлли взяла с полки томик стихов Д. Г. Россетти, положила его перед собой, закрыла глаза и открыла книгу наугад. «Да, именно так», – думала она, читая выпавшее стихотворение. «Но это для неё иль для меня?»
– Миссис Робинсон одобрила твой уход от герцога?! – Мисс Тествэлли расширила глаза, глядя на Анабель.
После позднего завтрака, как только мисс Тествэлли удалось мягко освободиться от старого Дженнаро, который радостно поглаживал её по руке, пока пожилые сёстры улыбались и кивали, а Серафина намазывала мёд на её хлеб, она отвела Нэн в гостиную, чтобы обсудить всё произошедшее в Чемпионсе, в Белфилде и здесь, в Денмарк-Хилл, с тех пор как они попрощались на Гайд-парк-корнер.
– Я тоже была удивлена, – ответила Нэн с неменьшим изумлением, – настолько, что, боюсь, не подумав, сказала ей, что еду сюда.
Мисс Тествэлли задумалась.
– Осторожность казалась уместной, но, раз миссис Робинсон отнеслась с сочувствием, она не сказала бы герцогу или кому-либо ещё, где вы находитесь.
– Это мистер Робинсон сказал мистеру… то есть Гаю, где меня найти.
Нэн произнесла это христианское имя, смущённо, застенчиво и выжидательно глядя на свою гувернантку, которая, сидя прямо в кресле с высокой спинкой без подушки, бесцветным тоном заметила:
– Полагаю, герцог был бы рад принять вас обратно.
– Не думаю. – Нэн присела на пуфик. – Он был не просто зол, он был… возмущён – теперь я понимаю это слово. Его ярость превзошла все границы. Сейчас он, наверное, уже вычеркнул меня из своей жизни. И я бы не вернулась к нему, даже если бы не любила другого.
Мисс Тествэлли пристально и серьёзно оглядела её.
– Расскажи мне о мистере Творте.
Нэн с заметным оживлением откликнулась на первое упоминание его фамилии.
– Как ты знаешь, я приняла решение вернуться в Америку. Но теперь мне стало известно, что он покидает Англию из-за меня.
– Покидает!.. – Мисс Тествэлли откинулась на спинку кресла, ошеломлённая. Это было совершенно неожиданно. Она удержалась от вопроса: «Его отец в курсе?»
– Он хочет, чтобы я поехала с ним, – на одном дыхании продолжила Нэн, – вышла за него замуж, как только Ушант со мной разведётся…
Мисс Тествэлли разинула рот.
– Поехать с ним… до брака?
– Быть с ним, а не жить с ним.
Красноречивое выражение лица и глубокий румянец, а не слова прояснили различие, которое имела в виду Нэн.
– Но, боюсь, это его погубит. Я сказала, что должна поговорить с тобой. Я не хочу поступать неразумно или эгоистично.
Но, взывая к рассудку и самопожертвованию, большие, обрамлённые тёмными ресницами глаза Анабель молили о поддержке в том, чтобы следовать зову сердца, – она была такой цветущей, сияющей, какой гувернантка не видела её со дня свадьбы, и в её голосе звучала необычная живость, когда