Их появление на мгновение затмило мисс Клоссон, однако (по крайней мере, так потом говорили некоторые молодые люди) каждая из трёх девушек подчеркивала прелесть остальных. Они дополняли друг друга в своей грации, каждая словно была специально создана Провидением и украшена парикмахером и модисткой, чтобы стать частью этого бесподобного трио. Так что их появление было зрелищем, надолго запомнившимся не только молодым людям, обступившим их, чтобы представиться, но и пожилым джентльменам, которые наблюдали за ними издали критическими взглядами, полными воспоминаний. Патронессы, чьи собственные дочери на мгновение рисковали оказаться в тени, разрывались между опасениями и восхищением; но, в конце концов, эти прекрасные англичанки, одна столь ослепительно светловолосая, другая – столь темноволосая и яркая, которые обрамляли мисс Клоссон своей контрастной красотой, были лишь временными гостьями, а сама мисс Клоссон вскоре должна была присоединиться к ним в Англии и однажды, будучи невесткой маркиза, могла бы с благодарностью вспомнить, что Нью-Йорк дал ей своё светское признание. Подобные расчёты, однако, не волновали танцоров. Они обрели трёх новых красавиц для вальса, и как же они вальсировали! Вряд ли кто-то из тех, кто танцевал с леди Марабл, мог счесть правдоподобным слух о том, что лондонские танцы значительно уступают нью-йоркским стандартам.
Высокая блондинка – была ли это леди Гонория? – двигалась, пожалуй, изящнее, но леди Ульрика под стать её броской внешности была проворна, как цыганка, и хотя Кончита Клоссон так же хорошо танцевала польку и вальс, как и англичанки, те превосходили её в скользящем изяществе кадрили, которую, как было замечено, они исполняли с таким удовольствием, с таким невинным упоением, что едва ли сказали своим партнёрам что-то кроме улыбающегося «да», смеющегося «нет» и краснеющего «спасибо». За ужином они были так же очаровательны, как и на паркете, и так же заметно молчаливы. Нигде в большом обеденном зале, за украшенными цветами столами разговор не был оживлённее, смех не был громче (смеялись чуть громковато, пожалуй? – но это была вина молодых людей), чем в том углу, где три девушки, окружённые плотным кольцом поклонников, наслаждались шампанским и супом из черепахи. Как впоследствии миссис Эглингтон заметила с явной горечью миссис Пармор, утверждение о том, что английские девушки не умеют поддерживать беседу, должно быть, верно, но их молчание говорило само за себя. Их глаза и улыбки были так красноречивы! Она надеялась, что это научит её собственных дочерей тому, что нет нужды трещать как сороки.
В предутренние часы той же ночи стук в дверь разбудил мисс Тествэлли от беспокойного сна. Она резко села и, зажигая свечу, увидела печальную фигурку в розовом халатике, украшенном лентами.
– Анабель, что с вами? Вы больны? – воскликнула она, ставя свечу рядом с молитвенником и двумя другими книгами, которые всегда лежали на её прикроватном столике.
– О, пожалуйста, не называйте меня Анабель! Я не могу уснуть, и мне так одиноко…
– Моя бедная Нэн! Подойдите и садитесь ко мне на кровать. Что случилось, детка? Вы совсем замёрзли!
Мисс Тествэлли, радуясь, что перед сном убрала волосы, накрученные на шпильки, под белый сетчатый шарф, села и завернула свою воспитанницу в одеяло.
– Я не замёрзла, мне просто одиноко. Мне так хотелось пойти на этот бал, – призналась Нэн, обнимая свою гувернантку.
– Ну, милая, когда придёт время, для вас будет много других балов.
– О, но будет ли? Я ни капельки не уверена, и Джинни тоже. Её пригласили только на этот, потому что лорд Ричард всё устроил. Я не знаю, как он это сделал, но, наверное, эти старые пугала из ассамблеи такие снобы…
– Анабель!
– О, перестаньте! Вы же сами знаете, что это так. Если бы они ими не были, разве они не пригласили бы Джинни и Лиззи давным-давно на все свои вечеринки?
– Я думаю, этот вопрос не должен нас беспокоить. Теперь, когда вашу сестру и Лиззи Элмсворт увидели в обществе, их наверняка снова пригласят, а когда придёт ваша очередь…
Внезапно она почувствовала, как крепкие юные руки ученицы откидывают её на подушки.
– Мисс Тествэлли! Как вы можете так говорить, если знаете, что их пригласили только…
Мисс Тествэлли, сурово выпрямившись, высвободилась из хватки Нэн.
– Анабель! Понятия не имею, как их пригласили, не могу представить, что вы имеете в виду. И я вас попрошу, не дерзите.
Нэн уставилась на неё на мгновение, а затем уткнулась лицом в подушки, разразившись безудержным смехом.
– Анабель! – повторила гувернантка ещё более сурово, но плечи Нэн продолжали сотрясаться от веселья.
– Дорогая, вы сказали, что разбудили меня, потому что вам было одиноко. Если вам просто нужна была компания для веселья, вам лучше вернуться к себе в кровать и подождать, пока сестра вернётся домой.
Нэн подняла на гувернантку раскаявшееся лицо.
– О, она придёт домой ещё нескоро. И я обещаю, что больше не буду смеяться. Просто это так забавно! Но позвольте мне побыть с вами ещё немного, пожалуйста! Почитайте мне что-нибудь, миленькая моя, почитайте мне стихи, хорошо?
Она юркнула под одеяло и, скрестив руки за головой, легла так, что её каштановые локоны рассыпались по подушке. Личико её снова стало грустным и мечтательным, а глаза были полны мольбы. Мисс Тествэлли протянула руку к сборнику «Древние и новые гимны». Но, немного помедлив, она положила его рядом с молитвенником и взяла вместо него книгу стихов, которая всегда сопровождала её в путешествиях.
– А теперь слушайте очень тихо, иначе я не буду читать.
Почти торжественно она начала:
Она склонилась к золотой Ограде в небесах. Вся глубина вечерних вод Была в её глазах; Три лилии в её руке, Семь звёзд на волосах[24].
Мисс Тествэлли читала медленно, нараспев, с богатым звучанием гласных и протяжным ударением на последнем слове последней строки, словно оно символизировало что-то важное и загадочное. Семь…
– Как прекрасно, – вздохнула Нэн. Она лежала, не шевелясь, глаза широко распахнуты, губы слегка приоткрыты.
Хитон свободный, и