Мисс Тествэлли нуждалась в этом, как и в любой другой помощи, которую только могла получить. Ни миссис Пармор, ни герцогине Тинтагельской и в голову не могло прийти, насколько она бедна и сколько людей (как ей казалось) претендовали на её скудные сбережения.
Такова была цена семейной славы. Дед мисс Тествэлли был прославленным патриотом Дженнаро Теставалья из Модены, подстрекателем восстаний, героем Рисорджименто[11], автором когда-то знаменитых исторических романов «Арнальдо да Брешиа» и «Дама крепости», – но память о нём в Англии жила в основном благодаря тому, что он был кузеном старого Габриэля Россетти, отца знаменитого, но неоднозначного Данте Габриэля[12]. Теставальи, бежав от австрийской инквизиции, прибыли в Англию одновременно с Россетти и, приспособив свою труднопроизносимую фамилию к английскому языку, породнились с другими изгнанными революционерами и антипапистами, породив сыновей – художников и агностиков, и дочерей – убеждённых евангеличек[13] и гувернанток в самых знатных семьях. Лора Тествэлли послушно следовала семейной традиции; но она появилась на свет после героических времён великих дам-евангеличек, которым требовались гувернантки под стать себе; конкуренция обострилась, спрос на салонный итальянский язык и благочестивые размышления о коллектах[14] снизился, немецкий язык и естественные науки стали более востребованными, и ни в том, ни в другом Тествэлли не преуспела.
А за прошедшие годы матушки и тётушки в семье стали страдать от ревматизма и терять силы, героические старики доживали свой век в крепкой дряхлости, и бремя молодого поколения с каждым годом становилось всё тяжелее. К своим тридцати пяти годам Лора обнаружила, что на английские заработки невозможно содержать бабушку (жену героя Рисорджименто) и помогать своей немощной матери содержать брата-инвалида и сестру с шестью детьми, чей муж пропал без вести в дебрях Австралии. Лора была уверена, что служение другим – не её призвание, но она рано была вынуждена нести это бремя из семейной гордости и потому что, в конце концов, она принадлежала к этому роду, а Рисорджименто и прерафаэлиты были её главными регалиями. И вот она приехала в Америку. У Парморов она многое узнала об одной стороне американской жизни и написала домой несколько ироничных писем на эту тему; но с самого начала она подозревала, что настоящая Америка находится где-то ещё, и её искушала и забавляла мысль, что её можно обнаружить среди нуворишей с Уолл-стрит. У Лоры был неиспорченный вкус к странностям и контрастам, и ничто не могло быть более чуждым её личным взглядам, чем семейное сочетание революционного радикализма, благочестия Эксетер-холла и благоговейного преклонения перед аристократическими домами, в которых гувернантки из рода Тествэлли зарабатывали на жизнь для своих бывших карбонариев. «Если бы я была мужчиной, – иногда думала она, – Данте Габриэль был бы не единственным крестом в семье». И эта мысль смутно утешала её, когда она исправляла сочинения учениц или подбирала сброшенные петли их вязания.
Она привыкла к ожиданию на незнакомых вокзалах, со старым чёрным расшитым бисером доломаном[15], перекинутым через руку, и скромным чемоданом из конского волоса у ног. Слуги частенько забывали заказать экипаж, который должен был привезти гувернантку, а сама хозяйка, хоть и собиралась приехать на станцию, нередко задерживалась из-за покупок или визитов. Поэтому мисс Тествэлли без тени нетерпения наблюдала, как другие путешественники отбывают в высоких, напоминающих пауков экипажах, пассажиры которых подпрыгивали на ухабах и колдобинах американских просёлочных дорог. Сейчас был канун Большой недели скачек, и её забавляла вычурная одежда джентльменов и пышная, многослойная элегантность дам, хотя она была уверена, что миссис Пармор отнеслась бы к ним с презрением. Один за другим путешественники разъезжались; их огромные чемоданы («саратоги» – она знала и это слово) грузили в полуразбитые экспресс-тележки, которые медленно ползли следом за своими владельцами; и, наконец, на дороге поднялось новое облако пыли и стало медленно приближаться, пока из него не показалось громоздкое транспортное средство, которое мисс Тествэлли знала как «отельный экипаж».
Когда он подъехал, её поразила следующая картина: возница, маленький смуглый человечек в белом льняном пиджаке и шляпе с невероятно широкими полями, привязал к кнуту оранжевый бант, а между ним и сидящим рядом потрёпанным молодым человеком в рабочей робе примостился украшенный ещё бо́льшим оранжевым бантом курчавый белый пудель, а из экипажа к ней стремились смеющиеся взгляды двух рядов ярких юных глаз. Возница остановил лошадей каким-то странным гортанным криком, пудель спрыгнул и принялся танцевать на задних лапах, а из экипажа хлынул весенний поток муслина, развивающихся лент и румяных щёк под покачивающимися полями шляп. Мисс Тествэлли оказалась в кругу нимф, которые хохотали до икоты, и, – маленькая, смуглая, озадаченная, – она вспомнила строчку стихов, которые любил декламировать Данте Габриэль; и она улыбнулась мысли о том, что именно Эндимион[16] встречает её на вокзале Саратоги. Ибо совершенно очевидно было, что эта шумная компания приехала за ней. Танцующие нимфы приветствовали её радостным хихиканьем, пудель напрыгнул на неё