Я прислонилась лбом к стеклу, жадно глядя на улицу. Эти двери не нуждались в том, чтобы их закрывала Стража – они исчезали сами, как только их единственный хозяин проходил через них. Они гасли одна за другой, как волшебные синие огни. Я представляла, как жители городских квартир делают шаг вперед, к своим двойникам. Снаружи никто не заметит, что произошло, ведь Ева не увидела вспышки, когда Вадик с Вадимом соединились. Оригиналы всех этих людей просто глубоко вдохнут, замрут на пару секунд – и поймут, что помнят и знают больше, чем только что.
«Вы во всем разберетесь, – подумала я. – Сделайте свою жизнь лучше, чем была у каждой из ваших версий по отдельности. Верю в вас. Прощайте».
Последние двери гасли, но темнота не возвращалась. Вокруг нарастал тихий звон, одна долгая пронзительная нота. Сначала мне показалось, что у меня перед глазами мелькает от удушья, а затем поняла: сияет все вокруг. Слабое сияние теперь подсвечивало стены, небо, детскую площадку под окнами, деревья, машины во дворе, предметы в комнате. По лицу отца я поняла: он тоже это видит.
Ткань мира обнажилась, он больше не мог притворяться настоящим, становясь тем, чем всегда был: миражом в пустыне, фантазией, сотканной из ничего. Воздуха резко перестало хватать – и это мне раньше казалось, что дышать тяжело! Сияние начало бледнеть, вещи вокруг размывались, как акварельные наброски. Отец опустился на пол, и я опустилась рядом с ним. В нашей комнате волшебной двери не было. Я хотела освободить всех – но не себя и не его.
Мы сидели рядом, прислонившись к стене под окном, и с хрипом дышали. Напасть на меня снова у папы сейчас уже не хватило бы сил.
Двери всегда повреждали этот мир, они ведь были моей болью, попыткой добраться до далекого отца, зовом, на который никто не являлся. И сейчас сотни тысяч дверей разорвали оставшиеся нити, уничтожив то, что оставалось от города.
– И все ради этого? – пробормотал отец, глядя прямо перед собой. – Я-то думал, зачем ты пришла сюда. Все было ради того, чтобы выпустить тени наружу?
Я улыбнулась разбитыми губами. Он никогда не поймет. В груди сдавило, и я потерла ее ладонью. Сознание уплывало, все силы ушли на последнее чудо. Я не загадывала, что буду делать, если удастся всех выпустить, и сейчас хотелось только отдохнуть.
– Такой гениальный был бизнес, а ты все угробила, – выдавил отец. – Никто не понял красоты моей идеи. Артефакты я продавал и здесь, и в реальности. Но еще я годами подпольно продавал здесь продукты, лекарства, детали для техники. Приносил их из реальности. Это была самая выгодная часть бизнеса, но Гудвин же волшебник, так что все болтали только про артефакты.
Я устало кивнула. Действительно умно. Так вот откуда у Клана новенькая одежда. Папа повернул ко мне голову, и по его взгляду я поняла: он боится. Вот теперь он точно знает, кто выиграл эту партию.
– Прошу, Таня. Я заплачу тебе, ты встанешь на ноги, поможешь сестре. Открой мне дверь.
– Знаешь, я не сразу поняла. Бешеные двери – это ведь мои подавленные эмоции, подсознание и все такое. – Говорить было физически больно, но я справилась. – Почему они не уничтожали твои места в городе, даже если я бывала там? Юсуповский дворец, эту квартиру. Только те, где мы были с Антоном. А потом поняла. – Я переждала головокружение и продолжила: – После того, как ты ушел от нас, я ненавидела не тебя. Я ненавидела себя. Не была достаточно хорошей, не смогла тебя удержать.
Мы снова и снова приносим жертвы давно свергнутым правителям своей жизни, сами уничтожаем свое будущее, свои отношения, дружбу, любовь, успех, лишь бы нас похвалили те, кто лежит в могиле, как мама, или те, кто к нам равнодушен, как папа. Сейчас отец взглянул на меня так, словно впервые в жизни по-настоящему меня увидел. И понял, что я его не отпущу. Он может предложить мне все деньги мира, переломать мне все кости, но дверь я не открою. Я могу быть такой же бессердечной, как он. Утяну его на дно и останусь там сама, зато буду знать, что отомстила.
– Это всегда была история про нас с тобой, папа. – Я сглотнула кровь. Было так тихо, сияние бледнело, форму предметов все труднее было различить. – Давай посидим так.
Никуда идти не хотелось, даже ради Евы. Она справится. Меня накрыло полное безразличие, все чувства я потратила и просто сидела как кукла, глядя в пустоту.
– Ты откроешь дверь, если я скажу, что люблю тебя? – спросил папа в последней отчаянной попытке найти ко мне подход.
Его вопрос меня неожиданно разбудил.
– Скажи, – приказала я, всем телом развернувшись к нему.
– Я люблю тебя и буду о тебе заботиться.
И тогда я почувствовала, что улыбаюсь. Всю жизнь мечтала услышать от него эти слова, но…
– Это же фальшивка. – В глазах прояснилось, а может, сияние вокруг стало ярче. – Ты врешь. Ты ничего не чувствуешь. Я столько лет думала, ты ушел, потому что я не заслуживаю любви. Но все не так. Ты просто не способен ее дать. – Сердце забилось быстрее. Только что мне казалось, что все мои чувства перегорели раз и навсегда, но это было не так. – Я была бы самым верным другом в твоей жизни, папа, а ты меня просто выбросил. Моя любовь нужна другим, и мне… Мне пора идти. Но твое желание я исполню.
Я потянула руку вперед, туда, где размазанно, как сквозь матовое стекло, виднелись книжный шкаф и дешевая новогодняя елка. Повинуясь моей руке, из воздуха проступила темно-синяя дверь. Приоткрылась.
Папа с трудом поднялся на ноги. Дотащился до двери, подозрительно потрогал сияние. Оно не обжигало.
– В чем подвох? – настороженно спросил он. – Она меня убьет?
– Если бы я хотела тебя убить, я бы сделала это здесь.
Он бросил на меня быстрый взгляд, и я поняла: папа не сомневается, что магия этого места и правда уничтожила бы его, если бы я того захотела.
– И куда она ведет?
– Куда хочешь. Не забудь чемоданы.
Папа подобрал их, не отпуская меня взглядом, словно думал, что я брошусь на него, как собака. В эту минуту не осталось больше никого, кто любил бы его и кому он был бы нужен. Какое наказание может быть хуже?
Я смотрела, как он уходит. Он не тянул – боялся, что я передумаю его отпускать. Некоторые